Одно хотелось бы подчеркнуть: никоим образом понятие «рабский менталитет русских» (или более поэтично —«рабская душа России», или, используя клинический тер мин, «русский мазохизм») не подразумевает, что только русские обладают таким менталитетом, или что все русские обладают подобным менталитетом, и уж ни в коем случае что, этот рабский менталитет является отличительной психологической чертой, присущей значительному числу русских.
Однако нужно отметить, что существует единодушное мнение (этнических русских и иностранцев, вдохновенных художников и строгих ученых, историков и наблюдателей современных событий): важную черту русских составляет покорность сильной власти, тенденция к самоуничтожению и саморазрушающему поведению. Русские не просто страдают. Они культивируют страдание.
Можно возразить, что мазохистские тенденции и поведение были просто неизбежны для России по причинам, весьма далеким от тех, которые могли быть проконтролированы индивидом, и поэтому несправедливо приклеивать русским ярлык с уничижительным эпитетом «рабский» или «мазохистский». Зачем обвинять жертву? Зачем требовать героизма от личности в невыносимой ситуации?
Это возражение безусловно справедливо тогда, когда приносимая в жертву личность не играет никакой роли в процессе жертвоприношения. Честный советский гражданин, которого внезапно и неожиданно арестовывает КГБ, не обязательно мазохист. Социальная система, ориентированная на подавление личности, требует согласованности действий людей, и в той мере, в какой эта согласованность проявляется, можно говорить о некоей доле мазохизма в их поведении. Русский диссидент В. Горский свидетельствовал: «Отрицание свободы не оставляет человека безнаказанным. Оно превращает его в раба необходимости» [11].( Но — возможно, Горский не согласится со мной — раб необходимости есть не кто иной, как раб. Другими словами, самый простой выход из сложной ситуации может быть мазохистским, но от этого он не становится менее мазохистским. Медик В. Д. Тополянский подчеркивает эту важную мысль в своем интервью в «Литературной газете»:
«В условиях тоталитарного государства нетрадиционный выбор требует мужества. И здесь возникает один существенный вопрос: как называть тех, кто пытался противостоять системе? Людьми с саморазрушающим поведением (они ведь знали, что им грозят репрессии) или личностями, попытавшимися сохранить свою целостность среди всеобщего распада? Официальная [советская] психиатрия настаивала, что действия Сахарова, Солженицына, Григоренко под падают под определение параноидного поведения, поскольку характеризуются неспособностью к компромиссу. А у меня, напротив, есть сильное желание назвать всех, кто выбрал компромисс, людьми с саморазрушающим поведением. Ибо в условиях несвободы компромисс — это всегда предательство по отношению к самому себе. Мне всегда казалось, что легкая готовность к компромиссу и последующему выполнению заданий свыше, — и есть саморазрушение» [12].
Это чисто психоаналитический взгляд на вещи. Если на месте слова «саморазрушающий» поставить «мазохистский», тогда этот фрагмент превратится в прямую психоаналитическую интерпретацию личностей, молчаливо принимающих авторитаризм советского режима.
Мазохизм, как и героическое сопротивление, которое упоминает Тополянский, — это личное дело каждого. Мазохизм не есть феномен, присущий безликой массе, хотя групповое саморазрушающее поведение в России наблюдается и является полноправным объектом социологических исследований. Иногда русские напоминают стадо леммингов, идущих прямо в море, но это не делает отдельного лемминга менее интересным.
Психоанализ, строго говоря, является анализом индивидуальной психологии. Коллектив — это уже нечто другое. Многие русские считают, что коллектив — самая большая ценность на свете, но в психоанализе наиболее значимой остается индивидуальность. Именно поэтому в советской России психоанализ притесняли многие годы.
В любом случае психоаналитики понимают, что личность, которая подчиняет себя коллективу, изменяет себе. Психоаналитик не может не рассматривать такое подчинение, может быть и объяснимое в каждом конкретном случае, как форму мазохизма.
Мазохизм и образ раба
С самого начала необходимо определить центральную концепцию этой книги. Мазохизм в самом широком понимании (в противоположность изначальному, узкоэротическому смыслу [13]), определяется психоаналитиком Анитой Вейнреб Кац как «любой поведенческий акт, выраженный в поступках, словах или фантазии, который реализуется через саморазрушение, унижение или неразумное самопожертвование личности и отрицательно сказывается на физическом или психическом состоянии человека» [14]. Это приблизительно то же, что понимал З.Фрейд под выражением «нравственный мазохизм» [15]. Хотелось бы обратить внимание читателя на то, что понятие «наслаждения» остается за рамками данной психологической концепции, хотя мазохист, как и все остальные люди, стремится к получению удовольствия и иногда даже достигает его. Необходимо также отметить, что в соответствии с этим определением мазохизм может быть реализован не только на поведенческом уровне как таковом, но также и на других уровнях (кто-то хочет быть избитым по-настоящему, а кто-то только в воображении, и это означает, что мазохизм может проявляться в снах, фольклоре, художественных произведениях, политических комментариях, религиозных учениях и т.п.). Однако психоаналитическое определение мазохизма нельзя распространять на агрессию, направленную вовне личности, потому что в этом случае мы уже имеем дело с садизмом или даже с менее определенным и более сложным понятием — «инстинктом смерти» [16]. Употребляемое в данной книге понятие «мазохизм» не предполагает наличие партнера с садистскими наклонностями, принимающего участие в мазохистском акте. Хотя садомазохистское взаимодействие — явление известное, все же мазохистское поведение или воображение вполне возможно вне участия садиста (то есть когда человек вредит сам себе). И наоборот, садистское поведение может иметь место без участия мазохиста (то есть человек вредит другому помимо воли последнего).
Отмечу также, что я ни в коей мере не претендую на то, чтобы расценивать мазохизм как «патологическое», «не нормальное» или «беспорядочное» явление. Западные медики могут применять эти определения, которые иногда вписываются в их собственный культурный контекст. Но я попытаюсь избегать столь сильных эпитетов, характеризуя культурную среду русских, хотя поведение, о котором идет речь, иногда вполне сопоставимо с тем, что наблюдается в клиниках Запада (и, кстати, иногда имеет место во многих сферах повседневной жизни на Западе).
Я готов аргументировать утверждение, что традиционное смирение и саморазрушение, конституирующие рабский менталитет русских, является, формой мазохизма. Сказать, что русская душа рабская, — значит сказать, что русские имеют склонность к нанесению вреда самим себе, к разрушению и унижению себя, принесению бессмысленных жертв, то есть к такому поведению, которое на Западе характеризуется как мазохизм в клиническом смысле этого термина.
Но опять-таки не все русские подвержены этому. Можно сказать, что в России существует культура нравственного мазохизма, однако ее носителями являются