Летопись приписывает князю Ярополку Изяславичу, убитому по политическим мотивам его врагами, слова: «Господи Боже мой! Приими молитву мою и даждь ми смерть, яко же двема братома моима, Борису и Глебу, от чужею руку, да омыю грехы вся своею кровью, и избуду суетнаго сего света и мятежа; сети вражии» [5]. А князь Андрей Боголюбский, также ставший жертвой политического убийства, будто бы перед смертью произнес: «Благодарю тя, Господи, яко смирилъ еси душо мою, и в царьствии твоемь причастьника мя створи! И се ныне, Господи, аще и кровь и мою прольють, и пичти мя в ликы святыхь мучеников твоих...» [6].
Примеры можно приводить еще: летописи и акты Древней Руси полны упоминаний о «страстотерпцах». Святость была практически неотделима от жертвенности [7]. И все, же историк Георгий Федотов предполагает, что истинные мотивы жертвенности часто представлялись в искаженном свете: «Добровольность смерти часто может быть оспорена противоречивыми фактами, приводимыми этим же автором» [8]. Создается впечатление, что многие мученичества были выдуманы по политическим мотивам [9]. И тем не менее, идея непротивления злу была широко распространена и, по мнению Федотова, стала восприниматься как «национальная русская черта» [10].
Ранние религиозные трактаты полны рассуждений о важности самопожертвования и страдания. Например, Измарагд (источник XIV в.) характеризует унижение как «матерь добродетели», рекомендует детям служить свои родителям «со страхом раба» и велит женам подчиняться своим мужьям «бессловесно». Несчастья посылаются Господом любящим для того, чтобы дать людям возможность спасти свои души и даже достичь славы: «Беды и несчастья прославляют страдальцев, также как золото в огне становится ярче» [11].
Традиция религиозного аскетизма, которая возникла в славянских землях еще в X в. и которая сохраняется до наших дней, дает бесчисленные примеры действенных поисков страдания. Святой Феодосий (1108-1174) в юности усмирял свою плоть тяжелыми веригами, носимыми под одеждой, и подставлял свое тело укусам насекомых. Позже о нем говорили, что он спит сидя, питается впроголодь, разбивает себе лоб во время молитв и т.д. [12]. Федотов пишет, что «сравнительно умеренный аскетизм» святых сопровождался постоянным трудом— они выращивали хлеб, рубили лес, таскали воду [13].
Как свидетельствовал Епифаний Премудрый, биограф преподобного Сергия Радонежского (1314-1392), тот носил грубое рубище, до изнеможения трудился, многие дни воздерживался от пищи и решительно отказывался от включения его в церковную иерархию. Бедность была для него высшим идеалом святости, и в этом он «следовал за Господом нашим Иисусом Христом» [14].
Преподобный Иринарх Ростовский (умер в 1616 г.) всегда ходил босой и носил на теле под власяницей тяжелые вериги. По свидетельству С. Большакова, «после его смерти в его келье нашли целую коллекцию железных и медных вериг, поясов и железных шапок» [15].
Преподобный Серафим Саровский (1759-1833) был сторонником воздержания от пищи. Есть свидетельства, что он в течение трех лет питался только травой [16]. Он наставлял святую Анастасию Логачеву (1809-1875) одолевать плотские вожделения ношением вериг. И судя по тому, что после смерти Анастасии они были обнаружены на ней, она следовала этому наставлению [17].
Подобная мазохистская практика монахов, стремящихся к праведности, сопровождалась видениями и галлюцинациями («демонологией», если использовать богословский эвфемизм). Так, святого Феодосия во время молитв постоянно посещала «черная собака». Затворнику Исааку докучали демоны являвшиеся ему под видом ангелов. Мученик Иоанн ходил в одних веригах и облегчал свои страдания тем, что закапывал себя в землю, где ему являлось ужасное видение: «Над головой он видел разверстую пасть ужасного змия, исторгавшую языки пламени. Когда при шла пасхальная ночь, змий захватил голову и руки затворника себе в пасть и опалил ему волосы. И из пасти змия Иоанн возопил Господу, и дьявол исчез» [18].
Возможно, я привел крайние, иногда неправдоподобные примеры религиозного мученичества. И все же у восточных славян все святые, будь то мужчины или женщины, были аскетичны в той или иной степени. Однако, в отличие от канонизированных святых, для кого самоистязание было обязательным, люди, которые осуществляли религиозный подвиг, но еще не были признаны святыми, возможно, не заходили так далеко в самоистязании. С другой стороны, были случаи, когда менее известные личности могли следовать по этому пути еще дальше. Говоря о малообразованных монахах XVI в., С. Большаков писал:
«Созерцание, молитвы Иисусу и медитация над священным Писанием сменились крайней строгостью в соблюдении множества обрядов и необыкновенной суровостью в смирении плоти. Длительные бдения, бесконечные службы, бесчисленные унижения, изощренные наказания и посты были de rigueur для каждого нормального монаха, который, между тем, мало понимал в Писании и плохо знал об Отцах Церкви» [19].
Количество мучеников в старой России в некоторые периоды могло быть значительным. Например, в 1700 г., до реформ Петра Великого, в России было 1200 монастырей. В 1900 г. эта цифра составила 800 (300 из них женские), причем в них проживало 17 тысяч монахов и около 30 тысяч послушников обоих полов [20]. Если религиозное мученичество можно исчислить (даже допуская постепенное ослабление аскетизма), то эти цифры красноречивы сами по себе. Они говорят о массовом религиозном мазохизме [21].
Не без оснований Джеймс Биллинггон говорит о «почти мазохистской доктрине аскетического учения» и «почти мазохистском стремлении монахов к смирению» [22]. Но на самом деле слово «почти» здесь можно убрать. В том же духе высказывается и Г. Федотов: «Определение страдания как высшей нравственной ценности, почти как самоцели, является одной из самых драгоценных черт русского религиозного сознания» [23]. И снова здесь можно убрать «почти». Мученичество является мазохистским по своей природе, ибо мазохизм — конечная