Белый как полотно Джек полными страха глазами посмотрел на свою кисть, затем на меня и спросил:
– А это разве не конец моей службы?
Ответил капитан Андерсон:
– Чепуха, мистер Перхем. Чепуха. Вас ждет прекрасная флотская карьера, можете не сомневаться. Адмирал Нельсон выиграл Трафальгарскую битву, уже лишившись глаза и руки. Не так ли, доктор?
– Истинно так, капитан.
Мне многого стоило скрыть гримасу. Конечно, капитан припомнил избитый анекдот про героического калеку Нельсона из лучших побуждений, чтобы поддержать Джека, однако всякий раз, когда этой сказочкой скрашивали гнусную правду, во мне закипало отвращение. А гнусная правда заключалась в том, что мальчишкам вроде Джека нет места на боевых кораблях. Господи, они ведь всего лишь дети; они должны веселиться, играть в глупые игры и как следует возмужать, прежде чем столкнутся с холодным и безжалостным миром.
И то же самое мы делали в метрополии: отправляли детей в угольные шахты и на фабрики, высасывали из них юность, а потом выплевывали пустую кожуру. Фабриканты не видели в них детей. Для них это были не люди даже, а просто органические шестеренки в машине, приносящей доход.
Зато сколько говорилось о том, что надо с младых ногтей прививать чувство долга и любовь к труду!.. За этими словами скрывалась другая гнусная правда: мы заставляли детей работать, потому что так удобнее. Потому что нет ничего проще, чем отправить молодняк на убой во имя родины и короны в обмен на быструю прибыль.
И эта жестокость – гнусная и холодная жестокость, отравлявшая невинных юношей, – раз за разом скребла мне по сердцу.
Я вспомнил про флакон с лауданумом у себя в саквояже. Всего один глоток, пока никто не смотрит… Чего проще? И боль от осознания, что живешь среди дикарей, мигом уйдет.
Нет. Нет, я слишком долго пробыл в объятьях опиумной трубки, чтобы вновь ступать на эту дорожку. Поэтому я достал скрипку, подтянул колки и принялся канифолить смычок. Музыка не опиум, но тоже обладает целебным действием и способна отвлечь от мирского несовершенства.
– Вижу, доктор собирается устроить вам вечерний концерт, – сказал капитан. – Что ж, а это, стало быть, наша гостья?
Он посмотрел на китаянку, которая сидела, по-прежнему сжавшись и трясясь, с разметанными по лицу волосами, на самой дальней койке. «Наша гостья». Похоже, он тоже пока не знал, как с ней держаться.
– Капитан, это Цзя-ин, – сказал я. – Цзя-ин, это капитан Майлз Андерсон.
– Рад знакомству, мисс, – произнес капитан, будто находился на приеме, а не у меня в лазарете, превращенном в мясницкую. – Добро пожаловать на борт.
Я перевел слова капитана на кантонский. Китаянка не ответила, лишь коротко кивнула.
– Бедняжка. Вся в крови и дрожит. Займитесь ей, доктор, – сказал капитан Андерсон. – Как бы мне ни хотелось послушать вашу скрипку, нужно возвращаться к делам. Хорошего вечера.
После его ухода я промыл и осмотрел ссадину на голове у Цзя-ин. Поводов для беспокойства не было, о чем я ей честно и сообщил.
– Твой капитан меня повесит? – спросила Цзя-ин.
Говорила она, как и Джек, тонко и сдавленно, изо всех сил стараясь не выдать страха. Невзирая на прежние подозрения, мне стало ее жаль.
– Он назвал тебя гостьей, не пленницей, – ответил я. – Я успел рассказать ему, что ты не дала Джеку утонуть.
Это ее, похоже, успокоило. По-прежнему кутаясь в одеяло и подрагивая, она вернулась на койку.
Насущные дела были позади; остались лишь мысли, порожденные сегодняшними событиями. Я упер скрипку в плечо и провел смычком по струнам. Уже через несколько минут мелодия наконец вытеснила все заботы, и над разбушевавшимся морем моей души повис штиль.
На какое-то время музыка заполнила собой все вокруг, просочилась в меня, словно в пустой бокал. Мои сердце и разум вздымались и опускались вместе с нотами, как «Чарджер» на волнах.
Всплывая из глубин подсознания, приходили и уходили случайные воспоминания и мысли. Бледное тело моей жены, не вынесшей тяжелых родов. Лежащее рядом тельце моего мертворожденного сына. Жуткие образы вновь и вновь вылезали из темных закоулков души, а музыка отгоняла их прочь, хотя бы на время.
Разогнав демонов прошлого, я отложил скрипку. В лазарете все спали: и Джек, перебравшийся из кресла на койку, и больной дизентерией матрос, и Цзя-ин.
Теперь, когда суматоха и неразбериха улеглись, я смог позволить себе расслабиться и почувствовал, что валюсь с ног. Весь день я то сидел на веслах, то карабкался на корабль, то пытался выплыть. Потом, превозмогая себя, отнял Джеку часть кисти. И вот организм брал свое; веки мои закрывались сами собой.
Я так сильно устал, что едва опустился в кресло и положил скрипку на стол, как сразу заснул.
Сны, как это часто бывает, сменяли друг друга калейдоскопом бессвязных образов. Вот меня окружает грохот сегодняшней канонады – и вдруг я снова на борту «Уэлсли» в первые дни Англо-китайской войны, смотрю на горящие джонки, подсвечивающие ночное небо над Чусанским заливом.
Мимо ушей просвистела вражеская картечь, и вот я уже в море, выбираюсь из воды на куттер вроде того, на котором мы сегодня ходили на абордаж. На дне лежит, истекая кровью, Джек. Он молит меня о помощи; я хватаю его за руку и кладу ее на разделочный стол… Не важно, откуда взялся разделочный стол на куттере; искать логику в снах бесполезно.
Джек извивается и вертится, пытаясь вырваться. Я крепко прижимаю его ладонь к деревянной поверхности и заношу над ней мясницкий нож. В криках и мольбах мальчика сливаются голоса всех тех, кому я проводил ампутацию за годы службы. Не слушая их, я прицеливаюсь и одним точным ударом отсекаю кисть.
Затем все стихает, и я стою в куттере один со скрипкой в руках. Вокруг одновременно и ночь, и день. Подняв взгляд на ночное небо, я вижу ту странную комету, которую заметил Джек.
Она смотрит на меня – зловещий красный глаз, источающий чистую ненависть. Не выдержав такого натиска злобы, я отворачиваюсь.
Вдалеке, на фоне ясного дневного неба, виднеются укрытые странной дымкой очертания чего-то огромного. Я знаю, что это остров.
Опиумный бред Джека о цветущем береге, на котором стоит его семья, явно засел где-то у меня в мозгу. И как я уверен в том, что расплывчатый силуэт – это остров, я так же уверен, что там меня ждут родные люди. Все до единого: жена, сын и Мэйлин – удочеренная мной китайская девочка, чья гибель стала вторым страшным ударом в моей жизни.
После смерти жены