Странное это чувство, одновременно сладостное и горестное. Я знаю, что они там, но вместе с тем понимаю, что на самом деле их нет. И я поднимаю скрипку к плечу, вот только это уже не скрипка, а опиумная трубка… длинная, резная, похожая на толстую флейту.
Желание затянуться гложет меня изнутри, подтягивает, словно линь, ближе и ближе к трубке. Вокруг столько страданий, а стоит всего раз вдохнуть, и они рассеются, как дым.
Я поднес трубку к губам – и вдруг проснулся. Все в лазарете по-прежнему мирно спали, и лишь размеренно поскрипывали доски в тишине.
Мне, пожалуй, следовало вернуться к себе в каюту – крошечную каморку пять на шесть футов, единственный островок моего личного пространства на корабле, – однако расстояние до нее казалось непреодолимым. Кроме того, я еще не чувствовал себя вправе оставить Джека.
Поэтому я просто лег на свободную койку и уснул – на этот раз без сновидений.
8
Каким бы насыщенным, непредсказуемым и сумбурным ни выдался вчерашний день, новый рассвет «Чарджер» встретил в привычном ритме.
Список моих подопечных по-прежнему состоял из дизентерийного матроса – с двумя добавлениями, конечно, в виде Джека и Цзя-ин. Да, судовой фельдшер – ровесник Джека – не застал меня в каюте и пришел будить в лазарет, но в остальном утро началось как обычно.
Юный гардемарин болтал с доктором Корбином – молодым хирургом, моим помощником и заместителем на «Чарджере». Их обоих, видимо, очень интересовала наша китайская гостья, и они, как могли, пытались беседовать с ней, используя жесты и гримасы. Миски с кашей, которые принес фельдшер, вызвали у всех троих примерно одинаковое отвращение.
– Доктор, а где мистер Хиггс? – спросил парнишка, удивленно уставясь на пустующую койку.
Я встал и оглядел лазарет.
– И правда – где… Черт, он что, взял и ушел?
Доктор Корбин лишь пожал плечами. Я недолюбливал его за легкомысленность, но остальная команда по большей части находила его приятным малым.
– Что ж, ладно, – проворчал я и, натянув бушлат, вышел из лазарета на поиски беглого больного.
Я нырнул в низкий проем, прошел мимо сержантских кают, а затем стал протискиваться сквозь чащу болтающихся гамаков и суетящуюся на жилой палубе толпу. Матросы пребывали в разной степени готовности к предстоящему дню; между ними тяжело ступал мистер Мак-Дугал, каптенармус, размахивая своей короткой полицейской дубинкой, которую всегда носил привязанной ремешком к запястью.
На голове у Мак-Дугала топорщилась огненно-рыжая шевелюра, оттеняя еще более красные щеки и нос. Из его рта беспрерывным потоком лились проклятия и ругательства, произносимые с ужасно невнятным акцентом.
– Эйнивыблюдки, ануадъем! – кричал он, при каждом слове тыча дубинкой очередному матросу под ребра.
«Эй, ленивые ублюдки, а ну подъем!» – не сразу, но сумел я расшифровать.
– Мистер Мак-Дугал?
– Чо? – Он, похоже, не ожидал встретить меня вне лазарета. – Драсть, дохтур!
– Вы не видели мистера Хиггса?
– Иггсэр? Несэр.
– Он пропал из лазарета.
– Какторапал?
И снова мне пришлось напрячься, чтобы перевести: «Как это пропал?»
– Ушел, видимо. Он здесь не проходил?
– Неесэр. – Он повернулся к матросам. – Эйвскины ети, Иггсанкто невдал?
«Эй вы, сукины дети, Хиггса никто не видал?»
Матросы мотали головой и спешили убраться подальше, чтобы не получить в бок дубинкой. Обязанности каптенармуса включали поддержание порядка на судне, и он рьяно выискивал малейшие нарушения дисциплины, как то разжигание огня в непотребном месте, с явным наслаждением пуская в ход свое орудие.
– Такш-несэр, – сказал он, – никтозматросов егоневдал.
– Благодарю, мистер Мак-Дугал. Попробую поискать на гон-деке.
После беседы с каптенармусом всегда оставалось ощущение, будто ты чего-то недопонял. Дай бог уловил хотя бы суть разговора – на большее рассчитывать бесполезно.
Я поднялся на батарейную палубу. Здесь тоже сновали матросы, занятые своими делами, в основном утренней уборкой. Проходя мимо пушек, выстроившихся вдоль бортов, я спрашивал, не видел ли кто Хиггса. Никто его не видел.
Очень хорошо, когда есть повод выйти на верхнюю палубу, вдохнуть свежего воздуха и ощутить на себе тепло солнечных лучей. Именно на опер-деке я и нашел своего пациента: слегка покачиваясь, он стоял почти у самого борта. Взгляд его был устремлен в ясное голубое небо, а по лицу расплылась блаженная улыбка.
– Хиггс?.. – окликнул я его. – Мистер Хиггс?
– Как красиво… – произнес он.
Я тоже поднял голову. В небе над нами висела та самая комета – звезда, накануне показавшаяся столь привлекательной Джеку, а теперь завладевшая вниманием Хиггса. Было странно наблюдать ее посреди бела дня; пожалуй, стоило справиться на этот счет у капитана или командора Хьюза.
– Хиггс! – снова позвал я.
Он не откликнулся и, не сводя со звезды глаз, потянулся вверх рукой:
– Я вижу тебя. Я вижу тебя, моя Мэри. Подожди. Подожди, я сейчас…
Очевидно, он галлюцинировал. Я отметил про себя, что надо бы получше за ним присматривать и снизить дозу лауданума.
Стоило мне попытаться схватить Хиггса за плечо, чтобы вернуть в лазарет, как он рванулся прочь, вытянув руки вперед и вверх.
– Стой на берегу, Мэри, я иду к тебе!
И прежде чем я снова настиг его, он уткнулся в поручень, перевалился через него и ухнул в воду.
– Человек за бортом! – закричал я, бросаясь к поручню.
Это один из самых страшных сигналов на корабле. Всем понятно, насколько дело худо. Матросы в большинстве своем плавают плохо либо вовсе не умеют, да еще и обмундирование с башмаками утягивает на дно.
Но куда хуже то, что свалиться в море – не то же самое, что нырнуть. Если человек сорвался с высокой мачты, его ударило болтающимся фалом или гиком, швырнуло при качке или толкнуло какой-нибудь иной внезапной силой, то при падении он полностью теряет ориентацию, а часто еще ударяется о борт и попадает в воду раненый или без сознания.
Я не видел, задел ли Хиггс борт, падая. Когда я подбежал к поручню, он почти скрылся под водой.
Выбора у меня не было: скинув бушлат, я прыгнул следом.
Вот уже второй раз за два дня мне пришлось бороться с волнами, чтобы не утонуть. К счастью, сейчас я был легче одет и не обременен оружием.
Однако мне все равно повезло: мы стояли на якоре, и