Рядом упал линь. Как накануне, я отчаянно схватился за него, после чего обмотал им бесчувственное тело Хиггса и завязал под мышками. Канат натянулся, и Хиггса потащили наверх. Голова у него была в крови: значит, все же ударился при падении и потерял сознание. Оставалось надеяться, что череп ему не проломило.
– Когда будете вытаскивать, придерживайте под голову! – закричал я матросам, заволакивавшим Хиггса на борт, словно ящик с грузом. – Он мог сломать шею!
Сбросили еще один линь – и теперь наверх потащили уже меня. Оказавшись на палубе, я двинулся к уложенному на спину Хиггсу и разогнал столпившихся вокруг любопытных, чтобы не мешали.
Я обратился к ближайшему матросу:
– Найдите судового фельдшера, пусть принесет ушное зеркало Крамера [3].
Командор Хьюз явился как всегда незамедлительно.
– Вы молодец, доктор. Это что, Хиггс?
– Да.
– Я полагал, он лежит в лазарете.
– Лежал, но отчего-то ушел, поднялся сюда и упал за борт.
Командор хмуро взглянул на неподвижного Хиггса и покачал головой.
– Да уж, повезло ему, что вы оказались рядом. С такой раной он должен был якорем пойти на дно.
– Не в бровь, а в глаз, командор, – подтвердил я с усмешкой. – Он тянул вниз, как самый настоящий якорь.
Хьюз не усмехнулся в ответ и вообще никак не показал, что понял мою шутку. Наряду с воображением у командора начисто отсутствовало чувство юмора.
Прибежал фельдшер с зеркалом Крамера – воронкой, при помощи которой можно заглянуть внутрь ушного канала. Прощупав шею Хиггса, признаков перелома я не обнаружил. Дыхание и пульс были ровные. Рана на голове обильно кровоточила, однако оказалась неглубокой… ни кости, ни мозгов как будто не просматривалось.
– А это зачем, доктор? – спросил командор Хьюз, наблюдая, как я, склонившись над Хиггсом, вставляю воронку ему в ухо.
– Проверяю, не проломлен ли череп, командор. Если увижу кровь или спинномозговую жидкость… Ничего. Он поправится. Будет шишка и сильная головная боль, но серьезных повреждений нет.
– Опять решили искупаться, доктор?
Я поднял голову и увидел над собой капитана Андерсона с легкой ухмылкой на лице.
– Гляжу, это входит у вас в привычку, – заметил он. – Знаю, вы давно не бывали в плавании, но обычно мы стараемся держаться на палубе и в воду не лезем.
– Благодарю за напоминание, – сказал я и, опершись на руку командора Хьюза, встал.
– Что произошло?
– Мистер Хиггс подошел слишком близко к поручню и свалился за борт. Засмотрелся на эту штуку. – Я указал рукой на странную звезду, что маячила на небе в разгар дня.
– На комету? – спросил командор Хьюз.
– Хм, поглядите-ка, – произнес капитан. – Комета на дневном небе. Весьма необычно.
– Такое в принципе возможно? – спросил я.
– Ну да. Было нечто подобное в… в сорок третьем, кажется. Верно, командор?
– Что-то в этом роде, капитан.
– Да. О похожей комете рассказывали моряки с судна, огибавшего мыс Доброй Надежды, если не ошибаюсь. Должно быть, она довольно близко к нам, раз ее видно днем. Только без хвоста. Занятно.
Он покачал головой и посмотрел на Хиггса.
– А вот в людях, которые покидают лазарет и падают за борт, ничего занятного нет. Будьте любезны, доктор, присматривайте за ним получше.
– Слушаюсь, капитан, – сказал я.
– Как там мистер Перхем?
– Я бы хотел подержать его в лазарете еще какое-то время, сэр.
– Не слишком ли вы с ним сюсюкаетесь, доктор? – недовольно нахмурился он. – Да, юноша ранен, но лучшим лекарством для него будет поскорее вернуться в строй. А от миндальничания один вред.
– Так точно, сэр.
– Вот что, пусть сегодня ужинает с нами – в качестве особого поощрения. Заодно отвлечется от хандры. Позаботьтесь его привести.
– Слушаюсь.
За спиной раздался голос Уэста – противный, будто скрип железа по стеклу:
– Нам еще много чего надо загрузить, капитан, прежде чем гнаться за улизнувшими шавками. Я понимаю, ваш человек пострадал, и все же…
– Нет-нет, вы вполне правы, мистер Уэст, – сказал капитан Андерсон. – Всем вернуться к работе! Чем быстрее погрузим товар, тем скорее сможем продолжить охоту на пиратов.
– Какой еще товар, капитан? – спросил я.
– Похищенный опиум. Мы заберем его с уцелевших джонок, после чего запалим их и вернемся к погоне.
– «Похищенный» опиум, сэр?
– Да, – скривился он. – Я не поощряю это предприятие, но таков был уговор с мистером Уэстом и его товарищами. Они выдают нам местоположение пиратской флотилии, а мы взамен помогаем вернуть украденный у них опиум.
Мистер Уэст с «товарищами» неплохо устроился. Всего один кивок в сторону недругов, и вот уже целый новехонький пароходофрегат отправляется делать за него грязную работу.
– А какова уверенность, что опиум был украден именно у них? – спросил я.
– На что-то намекаете, доктор? – произнес Уэст, сверкнув бурыми зубами. – Думаете, я бы стал присваивать себе чужую собственность?
– Нет конечно, ни в коем случае.
Именно так я и думал. Подобным приемом негодяи вроде Уэста пользовались давно: продавали сведения о других пиратах в гонконгских водах, чтобы заслужить расположение властей и избавиться от конкурентов. А заодно, если повезет, прибрать к рукам их товар и выгодно его продать.
– У меня нет оснований сомневаться в честности мистера Уэста, – произнес капитан Андерсон, и по его виду нельзя было понять, говорит он всерьез или просто учтиво.
– Право слово, доктор, мне досадно слышать от вас подобное, – сказал Уэст. – Мы ведь с вами одно дело делаем.
– Конечно, как же иначе, – сдержанно произнес я, хотя изнутри меня распирало готовое выплеснуться омерзение. – Простите, мне нужно перенести Хиггса в лазарет.
Уэст, вероятно, подумал, что тем самым я хочу убраться от него подальше. Так и было, но мне также не хотелось смотреть, как на борт поднимают сундуки, полные опиума. Когда видишь предмет своего пристрастия, трудно удержаться от соблазна, а мысль приложиться к флакону с лауданумом меня уже посещала. Однажды я смог побороть свою пагубную склонность, но проходить через эту болезненную процедуру снова совершенно не желал.
Поэтому я вернулся в лазарет, испытывая огромное облегчение от того, что не увижу опиума и не буду чувствовать на себе взгляд кометы, зловеще взирающей с небес.
9
До исхода дня мой лазарет посетили два неприятных гостя.
Первым был Уэст. Он настолько меня раздражал, что про себя я не мог называть его иначе, как