Тимофей наклоняется за бутылкой, я тоже тянусь в том направлении. Наши пальцы соприкасаются первыми.
Лишь потом происходит касание взглядов.
Глаза в глаза.
Между нами повисает напряжение.
В темных, расширенных зрачках Тимофея я вижу свою уменьшенную копию.
И это все, что я отмечаю в его взгляде.
Больше ничего.
Никаких эмоций, чувств… Просто темный, будто нарисованный черной краской значок.
От этой эмоциональной пустоты в его взгляде у меня по коже пронесся мороз, а мурашки становятся ужасно острыми, что можно даже уколоться и пораниться.
— Привет, — отвечаю я.
Пальцы скользят по крышке бутылки, не в силах ее провернуть, как следует.
— Помочь?
Не дождавшись моего согласия, Тимофей помогает справиться с крышкой и протягивает мне бутылку.
Молча.
Я рассматриваю его лицо украдкой. Он сильно осунулся, щетина стала гуще. Не припомню, чтобы у него были такие острые скулы, под которыми залегли глубокие тени. Прическа тоже довольна отросшая.
У него вид человека, который то ли слишком занят, то ли наплевал местами на свою внешность.
Неужели Марина не заботится о любимом?
Почему он такой худой и выглядит бесконечно уставшим?
Его плохо кормят?
— Как дела, Тимофей?
Он коротко выдыхает и растерянно ерошит темные волосы.
— Ты не захочешь знать. А у тебя?
— Все… неплохо.
— Рад, — отвечает он.
— Ты получил… желаемое? — спрашиваю я обтекаемо.
Срок уже такой, что Марине впору было бы и родить.
— Бойтесь своих желаний. Слышала такое?
Я растерянно киваю: разговор между нами получается короткий, напряженный и очень странный.
В воздухе будто запахло грозой и бедой.
Глава 29. Она
— Бойтесь своих желаний? — переспрашиваю я, обняв себя руками за плечи.
Внезапно стало как-то слишком холодно в этом платье. Тимофей быстро снимает пиджак, набросив мне на плечи.
Я воспротивиться не успела, как меня окутало запахом его тела — знакомым до боли, уютным и мускусным. Он пах мужчиной. Тем, кто был со мной и ласков, и внимателен, временами чрезмерно. Он пах тем, кто открыл для меня мир удовольствия в постели. Тем, кто под каждый мой шаг старался подстелисть соломки — так мне раньше казалось.
Но на деле он просто меня контролировал, с этой мыслью я обрываю себя.
— Это лишнее. Твой пиджак. Возьми… — возвращаю ему. — Я не твоя женщина, чтобы укутывать мои плечи с мнимой заботой. Мы разводимся, — напоминаю ему и отхожу.
Чувствую, что он смотрит мне вслед.
Так пристально, что жжет между лопаток.
Зудит нестерпимо.
Бойтесь своих желаний.
Хочется спросить, какого из своих желаний Тимофей начал внезапно бояться.
Он хотел ребенка, он трахал левую бабу…
Он получил ребенка? Продолжает ее трахать?
Стал папашей, как и хотел?
Зло плещу в лицо прохладной водой.
Столько времени была спокойной, почти равнодушной.
Обманывала себя, что отгорело, что больше не болит, что там не чувства, но голое, остывшее пепелище.
Но…
Кажется, я сама себе солгала. Это не так.
Чувства, уродливые, растерзанные, еще шевелятся в глубине.
Поскорее бы нас развели, боже.
Прошу!
Пусть нас разведут уже сегодня. Я без претензий…
Мама все фыркала, что я глупая и недалекая, если хочу уйти из брака с голой задницей, как она выразилась.
Но я ее обрубила словами, мол, на себя посмоти, пожалуйста. Ты за крутого мужика зацепиться хотела, зацепилась… И каков результат?
После этого мама обиделась, два дня со мной не разговаривала.
Потом позвонила, признав правоту.
Общение у нас с ней бывает местами непростое, и она еще не знает о моей беременности.
Только бабушка в курсе, и я взяла с нее слово, что она тоже будет помалкивать.
Когда я возвращаюсь, потому что подходит наше время для слушания дела, мой взгляд сам ищет Тимофея и находит его.
Он смотрит прямо перед собой. Резкий, мрачный, погруженный в собственные мысли.
Но мой взгляд он чувствует и сразу же поворачивается.
Смотрит мрачно, с тоской.
Взгляд, как рентген, и я замираю.
Говорю себе: мою беременность незаметно, он ни о чем не знает, не догадывается даже.
Если я сама себя глупостью не выдам, он и не узнает…
Бойтесь своих желаний — мне это знакомо.
Я вынашиваю ребенка — его и своего — на свой страх и с огромным риском для жизни…
* * *
Он
Позднее, после суда
— Время для перемирия! — раздается голос Даши.
Взволнованный и полный искреннего возмущения.
— Зачем? Зачем нам это время, Николай Александрович? — интересуется она у юриста.
Хоть Даша отказалась выдвигать имущественные претензии, юрист у нее все-таки имеется.
Судя по дорогому костюму, его услуги стоят недешево.
— Не переживайте, Дарья. Это обычная практика при разводах. Дать супругам время примириться, если один из них против развода.
— Против развода, — повторяет Даша, прикрыв на миг глаза, сердито выдыхает.
Ее губы при этом надуваются, как от обиды, и меня скручивает.
Желание быть с ней невообразимо сильное, а скука толкает на отчаянный безумный поступок.
Быстро пересекаю разделяющее нас расстояние и, двинув юриста плечом в сторону, резко обнимаю жену, успев поцеловать.
Она опешила и растерялась.
На несколько секунд.
Потом врезала мне в бок острым углов клатча, влепила пощечину, оттолкнула и сердито одернула платье.
— Совсем с катушек слетел?! Что ты себе позволяешь!
— Нам дали время на перемирие! — машу рукой в сторону зала суда.
— Это обычная… судебная практика. Только и всего! Просто формальность, а не инструкция к действию. Не принимай близко к сердцу!
— А я принял. Близко к сердцу. Тебя! И никак не могу избавиться от твоего образа. Никак. Я скучаю. Безумно… Это даже не скука и не тоска. Мне просто жить не хочется…
— Живи ради своего… ребенка, — произносит она в ответ довольно мягко, не обзывая нагулышем или как-нибудь еще.
Я внезапно вспоминаю, как влепил ей пощечину.
За то, что она назвала ребенка от Марины — нагулышем.
Тогда я был свято уверен в своей правоте, взвинчен, нервничал, что моя ложь, мой обман всплыли.
Изо всех сил жену продавить пытался, хотел, чтобы она взглянула на эту ситуацию моими глазами и отказывался принимать ее правду.
Так, словно ее и нет. Есть только моя — и точка.
Ударил ее.
Один-единственный раз, но ладонь до сих пор помнит тепло и мягкость ее щеки, изумление и боль, мелькнувшие в глазах.
Это ломает, а потом несешься вниз и уже не можешь остановиться в попытках удержать, надавить, сказать, что угодно, даже до шантажа опуститься, чтобы она не ушла.
Теперь Даша говорит мне: живи ради своего ребенка.
— Живу, Даш. Я практически живу в больницах. Таня