Воображение возбуждённо дорисовывает. Грудь, по ощущениям, помещается в ладонь. Заполняет целиком, не совпадение ли. У неё сиськи такие, как я люблю. Был случай, когда Вася из сострадания попутала и допустила промах.
Я ненароком обмолвился на интервью с её подругой про сестру и детский дом. Ромашка посочувствовала и кинулась утешать, приложив мои руки к груди. Сжал тогда на рефлексе. Опешил от крупной, упругой и натуральной. Физически круто и лишнее, такими позывами возбуждаться.
— Ты что-то спросил? — откликается не сразу, находясь как не в этой вселенной.
— Спросил: целовалась ли ты до этого, — мажу взглядом по припухшему рту.
На вид обветренный. На вкус — ахуенный.
Это я так постарался, что губы у неё цветут, якобы малиновым накрашены. Блеск наносится, когда Вася их языком смачивает.
Сердцебиение, кажется, выше по груди подскакивает, обчёсывая горло. Сухо становится, а должно быть мокро. В ней. И горячо.
Сука, Резник, тебе на лбу, что ли, выцарапать "ЗАПРЕЩЕНО".
Однако, взглядом снимаю с неё фиолетовый пуховик. Длинный и по размеру больше, чем сама Вася. Не оверсайз. Оверсайз — это модно, а Ромашке он просто большой.
— Целовалась. А ты зачем… меня, — коридор заканчивается, и я приоткрываю дверь, пропуская её вперёд.
Холодный ветер с улицы, как-то просвежает голову.
— Был веский повод. Вась, мне не влом тому, кто на тебя наезжает втащить и поставить на место, — придерживаю за талию, чтобы не шмякнулась на скользких ступеньках.
— С чего ты решил, что наезжают. Потому что я стрёмная? — обиженно шуршит.
— Люди — они те же звери. Загонять слабого, святое дело. Ты не стрёмная, нормальная, но незащищённая, а таких всегда долбят и гнобят, пока не раздавят, — у меня из личного и душа болит, тем более на примере видел исход буллинга.
— А таких, как ты? Не долбят?
— Таких как я, Вась, чревато переломами, — реагирую боковым зрением, что на нас предвзято таращится крендель расписной. Я ему уже однажды за Ваську челюсть сместил. Не дошёл походу до ума воспитательно-травмирующий эффект.
Выставляю корпус так, чтобы Ромашка за моей спиной осталась. Смотрю прицельно и говоряще, как если бы я ему уже уебал между сведённых бровей.
— Ирискина, садись, до дома подвезу, — настырно горланит, и Вася рефлекторно хватается за мою куртку.
Дебилом надо быть, чтобы не уловить, как она вздрогнула.
— Себя подвези, как можно дальше, — металлом в голосе раскатываю его мажорскую мордень по тротуару.
В принципе, подрехтовать ахуевшего ездюка с гламурной ебанцой, процесс трёхсекундной укладки. Лясы с ним точить западло, имея опыт, что изо рта у него килограммами валится помёт.
— Макар, не надо с ним связываться, — Василиса позади деликатно дотягивается подбородком до плеча, шёпот садится до хрипа.
Ладно, понял. При ней отпадает размазывать кровавые сопли.
Крендель, как вкопанный, вкручивает в нас взгляд, похожий на, горящее сверло.
Лови зарисовку, чтобы неповадно было.
Подхватываю Ромашку около тазобедренных косточек. Усаживаю на байк, напористо расталкивая ноги, и становлюсь между. Ладони держу ниже края собранной в гармошку юбки. Колготки на ней плотные, но даже они не мешают прочувствовать импульсы в коленках. Искрит от неё.
Веки прикрыла. Вздыхает.
— С ним целовалась? — ну, блядь, я любопытный к таким вещам и внимательный.
— С ним, но тебя не касается, — рвано отсекает мои поползновения в цитадель непорочных контактов.
Практикуем холодно и горячо.
Смущена вопросом — нет.
Ткнул нечаянно в болевую точку — есть такое.
— Он насильно взял? — доебываюсь с пристрастием. Не дай бог, подтвердит, и голова кренделя будет оторвана, вместе с хуем и повешена на самом видном место.
— Нет… хватит уже. Хотел в библиотеку, поехали. Они через час закроются, — тарабарщину плетёт и лупит меня по наглым рукам.
Вот и на хера было мараться засосами со всякими недостойными. Отчего-то раздражает и в груди стекло, а в ней пламенный мотор, как пенопласт со скрипом ворочается. Более чем неприятно, что Вася с этим пидерастическим неформатом целовалась. Ведёт на этой зыбкой почве и цепляет там, где не надо.
— Ногу перекидывай и за меня держись, — отступаю от неё, переключаясь в раздумья, что не возмутилась и не капризничает ехать на байке.
— Я уже ездила на таком. Меня сосед летом …часто катает, — по лёгкости посадки и уверенности в седле, распознаю, что сноровка и правда имеется.
— Отлично.
То есть, не удивил. Она удивила и продолжает волновать, когда берёт за руку, обращая лицом к себе.
— Я искренне не понимаю причин твоего появления. Не понимаю, зачем за меня заступаться. У меня всё нормально. Я справляюсь сама. А ещё не понимаю, зачем тебе библиотека, — оттараторив живенько, затухает, будто вспыхнувший огонёк сквозняком задуло.
Перебираю её подмёрзшие пальчики. Ноготки короткие, на среднем простецкое серебряное колечко без камушков, но широкое. Ладошка миниатюрная и в моей теряется.
— Ты мне импонируешь. Мне нравится с тобой общаться, а таких, поверь, на пальцах одной руки можно пересчитать и ещё останется, — снижаю тембр до допустимо доверительного. Чеканю в сантиметре от её губ. Недопустимо, что эти соблазнительные губы распахиваются, приглашая занырнуть языком. На самом деле усиленно держусь, потому что притяжение дурит.
— Макар, я не дура, у тебя девушки на каждом шагу, хоть в лукошко клади и сортируй. Эту беру, эту не беру, — выдыхая буквально сипит.
— Вась, есть те, кого тупо сношают, а есть для души, — поясняю не менее хрипло.
— А я… — прерывается, выдёргивает свою руку и отклоняется. Вспышка гасится. Поймав её взгляд, усмехаюсь. Расшатывает знатно, только вот я понимаю причину, а Василиса вряд ли. Я же не совсем скотина, портить невинную зверушку, не предложив чего-то серьёзного взамен.
— Ты для души, поэтому не напрягайся, — вбиваю заключительную точку.
Остановимся на отлове Ариэль. Не хер карму марать, хотя что там уже от неё осталось.
Сажусь на мотоцикл спереди. Дожидаюсь пока умостится, выпаявшись бёдрами в мои. Затем тяну Васю за кисти и вынуждаю обнять поперёк. Холодные ладошки просовываю себе под куртку и под свитер.
Ей тепло, а мне, пиздец, мышцы в паху сводит и сокращает. Ноготки впиваются в кожу.
Нежно.
Остро.
Погнали.
= 10 =
В центральной библиотеке, как и полагается, примитивная атмосфера. Давит стерильностью и официозом. С детства ненавижу запах хлорки от намытого линолеума. От пола им разит. В носу чешется, как