Делаю селфи с розовой коробкой, прикрыв пальцами название и оставив интригующее «Сладкий лёд». Прикрепляю фото брелока в замке к сообщению.
Нептун: "Хочу сделать тебе подарок. Решай, где сможешь его забрать."
Ну же, Гюльчитай открой личико. Я всё равно придумаю способ, как тебя выманить неземная из виртуального пространства.
= 1 =
Аудитория встряхивается надрывно-затяжным звуком звонка по окончании лекций. В отличие от своих одногруппников я никуда не тороплюсь.
Складываю тетради, учебники и коллекцию разноцветных гелевых ручек в кожаный портфель. Он, конечно, смотрится старомодно на фоне легкомысленных рюкзаков и сумочек, но добавляет солидности. Ярко обозначает, что я пришла получать знания, а не вертеть выпуклостями.
Поднимаю глаза на мельтешение возле двери. От щелчка замка прерывисто и угнетённо выдыхаю. Как отрезает подачу кислорода. Сердцебиение пошатывается. Нужно бы смерить пульс и озаботиться сатурацией, а то как-то нехорошо.
Чёрные точки вспыхивают под веками. Орловского, запершего нас изнутри, вижу расплывчатым пятном. Больше рябит от его неонового красно-зелёного бомбера.
Колошматит меня не от испуга. У нас с Алексом всё было. С ним я потеряла девственность. Вспоминать позорный случай не хочется.
Было больно, потом приятно, потом снова больно, но уже морально, когда он превратил важное событие в грязный инцидент. Возможности поиздеваться, унизить и потоптаться на обломках моих нежных чувств, он не упускает.
Обида грозой раскатывается по мне. Я бы залепила пощёчину, сломала о него что-нибудь тяжёлое, но, как назло, ничего подходящего нет. Лавки прикручены к полу громадными болтами. Обороняюсь портфелем, крепко стиснув потёртую ручку пальцами.
— Мы совсем одни-и-и, чем займёмся, паучиха? — надвигаясь на меня, кажется, и в росте прибавляет.
Он посещает секцию по баскетболу. Из земли растёт на два метра ближе к потолку. Симпатичный, хамоватый, очковтиратель. Как занозой проезжается по ушам, обзываясь паучихой из-за моей страсти к вязанию.
— Тебе не надоело, Лекс. Чего ты от меня хочешь? Отвянь уже, христа ради, — от бессилия, даже тявкаться лень. У нас круглосуточно случается словесный рестлинг. А я не боевой солдатик. Мало того что не вывожу его троллинга, так ко всему не понимаю причин.
— Хочу любви и ласки, — направив пальцы на вздутую ширинку, указывает, куда мне смотреть и раздавать ласки, что возмутительно, — Погладь его, и до конца недели я тебя не донимаю.
— Прости, бензопила дома осталась, а больше мне погладить нечем, — трясу плечами, сбрасывая его плотоядные взгляды.
Останавливается глазами на расстёгнутой пуговице. Моя кремовая блузка застёгнута под самое горло. В аудитории душно стало, и я имела неосторожность, распустить две петли. Третья сама собой выскользнула.
Пошлого ничего, но Лекс, несомненно, догонится фантазией. Отхожу влево и цепляюсь кардиганом за счёсанный край стола. Пока высвобождаюсь, оказываюсь в тупике, зажатая между Орловским и партой.
— Не набивай себе цены. Мы оба знаем, какая ты на самом деле, под этими чехлами. Ты же не хочешь, чтобы я всем похвастался, какого мамонта завалил? — блуждает дико и хаотично по юбке, пытаясь дорваться до потайной молнии на боку.
На то она и потайная, что только я в курсе, где находится и специально закалываю булавками, чтоб не разошлась и не осветила новый повод поржать над моим внешним видом.
— Рассказывай кому хочешь, только отвали, — брыкаюсь, вздергиваю подборок, чтобы лбом ему пробить в челюсть.
— Ой, всё не вырывайся, сколопендра. Поебемся и никому не скажем, — с силой вдавливается в мои губы, порываясь языком втиснуться в рот.
Пихаю его в живот, сослепу тыкая кулаками наугад под рёбра, в стальной пресс под тканью тонкой футболки. Чувствую сокращения мышц и рычащий хрип.
Оторопь меня обездвиживает. Слова его гадкие, как тухлая плесень. Я думала, что влюбилась в него. Серьёзно воспринимала, что ругаемся и обмениваемся ехидством из взаимной симпатии. Сейчас мне противно, поэтому сопротивляюсь, как свирепая кошка с бульдогом, ухватившим её за шкурку и треплющим по асфальту. Кусаюсь, царапаюсь и поднимаю колено для удара по его обнаглевшим кокосам.
— Это что такое! Орловский, вы что себе позволяете! — возмущению уважаемого профессора нет аналогов. За ним закреплена кафедра и кабинет, а громкий крик слышно, наверно, в параллельном корпусе, — На ковёр к ректору! Отчислит живо и в армию пойдёшь сапоги топтать, а не…, — поперхнувшись слюной, багровеет до сливового оттенка.
Мне хорошо видно. Меня трясёт от перспективы заиметь дурную славу. Лекса, ведь, хоть выжимай. Его папа отмажет. Мои родители простые, и учусь я на бюджете бесплатно, благодаря своим умственным способностям.
Шуршу портфелем. Глазами полирую пол.
— Повезло тебе, паучиха, — шаркнув кроссовками, Орловский разворачивается, предварительно меряя меня позорно — развязанным взглядом.
— Давай-давай, на выход, — смело и работая под прикрытием Аристарха Семёновича, Жульберт Звенияйцев, пришедший с профессором, подпинывает Лекса вербально.
— Двоечку в лобешник прописать? С дороги сдрысни, попупокер, — Лекс выплёвывает едко, толкая насупившегося парня в угол рыхлого плеча.
Меня осматривает, предрекая скорое нашествие паники в его злом лице.
Я чувствую себя столбом, который с места не сдвинешь. Во-первых, погано, как Лекс со мной обращается. Во-вторых, я его ни осечь, ни вмазать как следует не могу. Остаётся только терпеть, пока его интерес схлынет.
Оставшемуся Звенияйцеву неймётся. Подбадривает, стряхивая невидимые пылинки с рукавов.
— Перестань, Жулик, — одёргиваю, когда становится слишком надоедливым. Затяжку на кофте сделал, зацепившись, мозолей.
Чем же он натёр пальцы, если тяжелее ложки ничего не держит. Пахнет от него неопрятностью, как от пыльной залежалой шторы. Хрюкает, не переставая, потому что гайморит не проходит и из носа постоянно течёт. Сальные волосы зачёсаны на пробор. Чёлка зализана. Рубашка в розовую клетку расходится на животе, а под ней застиранная майка.
Вздыхаю.
— Это я Аристарха Семёновича позвал, — хвастается своим подвигом. Мостит к моим пальцам на портфеле ладонь. И… секунду назад он обтирал ею сопливый нос.
Отстраняюсь ненавязчиво, чтобы не выдать колыхнувшуюся брезгливость.
— Молодец, Жулик, спасибо, — поправляю перекошенную одежду, гадая как бы тактично отвязаться от провожаний до дома.
— Жульберт, — поправляет меня, важно наклонив голову. Глаза его под углом расходятся. Правый направлен мне в лицо. Левый озирается там, где приличиями не положено. На груди. Стараюсь выровнять дыхание, чтобы не привлекать, и очень жаль, что грудь не втянешь в себя, как живот, — Мне бабушка имя выбирала. Переводится с французского, как славный защитник, — семенит за мной из аудитории.
Вот именно «славный», но, мне помнится, что чаще встречаются клички у собак. Логично