Безумно по нему. Вся-вся разволновалась. Ладони потеют. Я замерла, как будто горячим гипсом обдало. Ни шевельнуться, ни выдохнуть.
Глазами друг по другу мечемся. И…
И он по пояс голый. Пояс на штанах распущен, а на плече царапины от ногтей. Волосы в беспорядке. Безусловно ему к лицу распущенная сексуальность, но…
— Ты не один? — выжимаю из себя вопрос, чувствую, как из меня кровь уходит. Из головы и ноги ватные.
— Нет. Да… блядь, Ромашка, — сначала сипло, потом откашливается.
Перед глазами проносится карусель, за ним и чёртово колесо, а я высоты боюсь.
— Вась…
Слышу и проваливаюсь в тёмный колодец, успокаивая себя, что вмиг ослабевшее тело подхватывают на руки.
= 73 =
Неземная от меня беременна, и это напрочь перекрывает шлюзы во всём, что я хотел.
Каким бы я ни был по жизни, но хорошим отцом буду на постоянной основе. Ошибаться и косячить можно до появления детей, после фестиваль заканчивается, приходит время нести ответственность.
Нарабатывать репутацию заранее. Приучать к своему голосу и присутствию, пока кроха растёт в животе матери. Сходиться с Ариэль, никогда её не видя, почти безвыходное решение, но другое отметается без оценивания рисков.
Я буду рядом. Буду её завоёвывать, каким бы непроходимым на первых этапах ни казался этот путь.
Детей не заводят. В них не играют. Их не планируют.
Ради их благополучия расшибаются в лепёшку. И не правы те, кто говорят, типа мужика ребёнком не удержать. Дети переворачивают твоё существование с ног на голову. Я всегда рос с этим нерушимым кредо, что для своего стану лучшим.
Замоченный в ванной кошак, воет благим матом. Мне его под дверь, какая-то нерадивая птаха подкинула. Деваха эмо живёт этажом выше. Сама не берёт живность, а разносит как ебаный аист «письма счастья» соседям.
Выкинуть на улицу жалко, подохнет от голода приспособленец.
Стираю орущую шерстяную мочалку. Он с меня лохмотьями кожу дерёт. На предплечьях ещё куда ни шло, но как только заматываю в полотенце. Неблагодарный паскудник выкручивается. Мелкими когтями расцарапывая грудь.
— Вот ты охреневший. Мясо пожрал и никакого спасибо, — раздражённо начинаю и смешно становится.
Обтираю почти насухо и сгоняю на пол, а его задранный хвост, стоит как прут ободранного веника. Облезлый граф с наглой харей шипит на меня.
— Точно, будешь графом, — награждаю косолапого лёгким поджопником для ускорения.
Навожу порядок в ванной, на удивление легко и спокойной срастаясь с мыслью отцовства. Отнюдь не этим разрывает аорту. С надеждами на будущее с Ромашкой можно закругляться.
Я правда желаю ей счастья, но до чего же хуево принимать, что Василиса тоже когда-то родит ребёнка. Родит его, сука, не от меня. А чувства к ней теперь пронзают сердце шипами. Для Ромашки они фейк, и доказывать искренность, вряд ли имеет какой-то нужный смысл.
Что бы что?
Чтобы эгоистично облегчить себе душу.
И приебаться ни к чему. Всё так всё.
В дверь звонят. С заминкой в секунду решаю открыть, не надевая футболки, чтобы не продлевать и не растягивать момент встречи.
Сегодня от Неземной — это сейчас. И оно наступило.
Распахиваю и ударяюсь со всего маху в несравненный лик Ромашки, стеснительно застывшей на моей лестничной клетке.
Просто ебаный пиздец укрывает жёстко.
Смотреть на неё и не трогать. Не сгрести в охапку, чтобы зацеловать до беспамятства и потери сознания. Не дышать вблизи её сладким запахом. Задыхаться от нехватки и торчать, пожирая её глазами.
На ней расклёшенная светлая юбка. Короче, чем те строгие ниже колен, мои любимые. Кофточка лёгкая, почти просвечивает. И, твою мать, Василиса прямым попаданием робкого взгляда, все мои внутренности перемалывает в фарш.
— Макар, — шепчет еле слышно.
Надо бы что-то ответить. Хотя бы поздороваться, но сцена десять из десяти трагикомедия. Я ждал Ариэль и …нихуя не весело, если они встретятся.
Жадно и в адовых муках глотаю весенний образ Ромашки. Просто она расцвела и стала ещё красивее. И ещё дальше. Нас разделяет не расстояние.
— Ты не один? — сумбурный вопрос, и прежде всего я озадачен, откуда она могла узнать, что больше я не один. И несвободен.
— Да. Нет… Блять, Ромашка, — протягиваю к ней руки, чтобы невзначай за ладони подержаться.
Отключиться от неё совсем и так быстро не получается. Я глубоко в ней. Сильно, блять, сильно.
Вася как-то неожиданно обмякает. Поймав на руки, не благородно кайфую напополам с тревогой. Прижимаю к себе. Несу в спальню, на круглую кровать, которую заказывал под ебейшие фантазии.
Размещаю у себя на коленях хрупкую девичью фигурку, знатно трухнув. Благо, что в сознание Ромашка возвращается быстро.
— Прости, я перелёты плохо переношу, — зачем-то извиняется.
Укладывается носом мне под подбородок.
То есть, она с самолёта сразу сюда приехала.
Пиздец!
Так охота башку в потолок поднять и скулить от безнадёги. Сердце по тройному тарифу функции отрабатывает. Дышать, не дышать. На холостых через нос воздух вею. Мне же, мать его, нужно начать, но на рот будто скотч наклеили. В этом стопоре, разве что мычать, как позорный телок.
— Как отдохнула? — придерживаю своё животное, чтобы тоской на Ромашку не рычало.
— Нормально, — отвечает, не сводя взгляда с царапин прямо там, где Вася щекой прилегла.
Недомогание отпускает, но чуется мне, что, как и я не находит Ромашка силенок, выпутаться из объятий.
— Ариэль беременна, — выхлестываю резко, поразив самого себя напалмом.
— А ты? — хреново маскирует в голосе дрожь.
Я стискиваю вынужденно ее обворожительные формы, нахуя только. Возможности, что — то править нет. Моя тактика быть осторожным полное говно. Это уже, как БАДами закидываться, когда все органы отказали. Тупо, тупо и ещё раз тупо.
— И я, — как тот осел, порчу основательно, бросив как-то сухо.
Сердечко уже истошно хуярит, переходя на сотый уровень. Вроде и тренированное, но ни к какому дьяволу нагрузку не вывозит.
— Макар, — будучи обречённым, наслаждаюсь, как сбивчиво раскатывает моё имя нежная трогательная охуенная Ромашка. Присаживается рядом, оставляя без своего тепла, — Можешь ничего не объяснять. Я не…
Мы на кровати, но не любовью занимаемся, а исключительным разрушением.
— Обсуждать нечего. Напою сладким чаем и отвезу домой, — и ни хрена я не в порядке, потому что не дохожу, как это провернуть.
— Тебя так сложно любить, Резник, но я люблю, — лучше бы Василиса меня на хуй послала, чем это признание.
— А тебя, Ромашка, любить просто, как дышать, но …не надо. Не люби меня, себя люби и благодари ангелов-хранителей, что отвели от меня в сторонку, — шёл бы лесом этот трагичный позитив,