Это не я. Это не могла быть я. Я бы ни за что не открылась этому малолетнему мерзавцу, не впустила такого, как он в свои мысл, не позволила бы ему дотрагиваться до меня в тех места, в которых дотрагивался только законный муж.
Но несмотря на все мои усилия, лёжа в горячей ванной, я думаю только только о нём. О том, что он делал со мной… нет, не совсем. О том, как он это делал.
С какой нежностью, с каким трепетом. Сдерживаясь из последних сил, перебрасывая перебрасывая собственное желание, которое я видела в его глазах. Дикое, безумное, сметающее всё на своём пути. Но не преодолевшее его выдержку.
Ловушка? Очередная игра?
Чёрт, да если бы и была камера, он бы всё сделал вчера! Что угодно, всё, что только можно представить, причём, я бы ещё и сама его об этом попросила, судя по моему состоянию! Он мог воспользоваться, уничтожить мою гордость и карьеру, по щелчку!
Но не сделал этого. И этот его бросок под автоматы… он ведь уверен был, что мне грозит опасность. Что это это за объяснение — “я думал, мне перепадёт”? Из-за этого жизнью рисковать?
Но он же говорил…
Зоя, очнись! Ты что, разучилась понимать, когда студенты тебе лапшу вешают?!
Неужели он действительно что-то ко мне чувствует? И оно настолько сильное, что побуждает его совершать такие благородные поступки? Заставляет меняться? Становится лучшей версией себя?
И признаться, в такую версию Тимура сложно не влюбиться…
Я хвастаюсь за голову и сжимаю виски до боли.
Я запуталась. Я так запуталась…
Глава 21
Зоя
Неужели, пятница? Боже, благослови пятницу! За эту неделю я устала больше, чем обычно уставала за целый семестр. Время тянулось, как жвачка, прилипшая к подошве в школьном коридоре.
Если бы после звонка меня спросили, как прошло занятие, я бы долго мычала и смотрела в стену. Просто потому, что они стирались из памяти тут же. Тем ни менее, я ни разу не ошиблась ни в одной оценки, ни в одном слове. Просто вела практику, как робот.
Я боялась включить реальность хоть на секунду, потому что всё кругом напоминало о Тимуре. Да вся моя работа напоминала о нём, само здание университета, университетская стоянка. Если впустить в голову эти мысли, эти воспоминания, позволить семенам упасть, эти запретные чувства взойдут ядовитыми цветами за какие-то часы, и их невозможно будет вырвать с корнем.
Я бежала от них, как чёрт от ладана. Обвязал Обвязал запястье резинкой, которой обычно связывают лекарства. Оттягивала её и больно щёлкала себя по руке всякий раз, когда не могла отогнать воспоминания. Когда снова начинала чувствовать на себе его руки, когда на языке появлялся вкус его губ, когда низ живота живота скручивали скручивали болезненной судорогой, будто его пальцы вновь скользили туда и обратно.
Я даже врубала дома хэви метал, чтобы заглушить все эти мысли. Соседка слева в результате перестала со мной здороваться. Зато начал здороваться двадцатилетний нефор, живущий справа. И все его друзья.
На шестёрок Тимура я натыкаюсь, пытаясь побыстрее преодолеть длинные, заполненный студентами коридор. Не совсем натыкаюсь, конечно. Просто не смогла их обойти и теперь вынуждена толочься позади, надеясь, что они меня не заметят. Да, после воспитательных работ Андрея они обходят меня в десятой дорогой. Но от этого попасть в поле их зрения не менее неприятно.
— ….и где он пропал? — совершает Стариков фразу, которую я не услышала.
— Да хер его знает. Он же со мной не общается. Я тип ходил в “Фаренгейт”, чтобы попытаться замирить, но Люда сказала, что он там не появляется дня три. То ли болеет, то ли ещё какая-то хуйня.
Уже навострились сами собой. Это про Тимура. Сомнений нет. “Фарингейт” — это его клуб.
— Может, преподша на него свой боевой отряд направила? Решила, что он с коктейлем виноват? Вот, нахуя ты лез?
— Ой, бля, или или в жопу!
Я наглым образом расталкиваю людей рядом, бормоча извинения, чтобы побыстрее выбраться.
Откуда взялась эта нервозность, заставляющая сердце биться так сильно, а мышцы — нести тело вперёд с удвоенной скоростью.
Три дня не появлялся? По непонятной причине?
На самом деле, да мало ли, почему. Взял и уехал куда-нибудь на Мальдивы с родителями. В Закарпатье, по виноградникам гулять. В Доминикану, на худой конец!
Чего тебя корёжит, Зоя Васильевна? Не маленький же. Даже если заболел, может себе весь персонал ближайший больницы нанять, чтобы они его кормили с ложечки массаж делали.
Я торможу, буксуя каблуками об асфальт. Сжимаю подтрагивающие пальцы в кулак, чтобы себя остановить. И вдруг думаю вот о чём: хорошо, а если бы он, Тимур, узнал вдруг, что меня в универе нет и я заболела? Не сомневаюсь, уже ехал бы в своей красной молнии, чтобы посмотреть на моё сопливое лицо, убедиться, что я не умираю, привёз бы каких-нибудь апельсинов, или что там принято у мажоров.
Почему-то, ни капли не сомневаюсь…
*****
Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. ТУК-ТУК-ТУК.
— Только постучи ещё раз, всеку — никакая бабка не отшепчет! — слышится злой хриплый голос из-за двери.
Потом щёлкают замки, слышится кашель, и в проёме вырисовывается фигура Самохвалова. Снова голая по пояс… что за привычка — носить штаны так низко? Он не знает где у него талия?
— О, как, — он окидывает меня удивлённым мутным взглядом. — Вы спросить, если у меня больничный?
— Кхм. Нет, — я стараюсь не пялиться на его наготу. — Я приехала проведать своего студента.
— Проведала? — он шмыгает носом, привалившись плечом к косяку. — Ну и всё.
Я останавливаю закрывающуюся дверь ладонью громким хлопком. Ставлю в проём лакированную туфлю, давай понять, что так просто он от меня не избавиться.
— Иди. Заразишься, — он сглатывает, явно морщась от боли в горле. — У меня вирус.
— Я с ним разберусь, — улыбаюсь я.
— То наручниками приковать приходится, чтоб не сбежала, а теперь не выгонишь, — усмехается Тимур. — Как вас понять-то, Зоя Васильевна?
— Ну, считай, что я отдаю долги, — я показываю ему пакет из аптеки.
Он закатывает глаза и отталкивает дверь, распахивая её передо мной. Я переступаю порог с какой-то приятной дрожью, стаскивая полупрозрачный шарфик.
— Я тебя не напрягу. Просто убежусь, что тебе не надо в