Настя чувствовала, как гнев поднимается внутри, горячей волной. «Аркадий Петрович, ваш сын опоздал на пару, вел себя вызывающе, оскорблял предмет и меня лично. Моя реакция была ответом на его провокацию. В рамках академической этики и необходимости поддержания порядка на занятии».
— «Академическая этика…» — Демидов-старший усмехнулся, коротко и беззвучно. — «Прекрасная вещь. Но мир, Анастасия Сергеевна, устроен сложнее. Репутация, связи, влияние — это тоже реальность. И я очень забочусь о репутации моего сына. Очень». Он откинулся в кресле декана, как хозяин. «Я ценю ваш профессионализм, молодость, энергию. Университету нужны такие кадры. Но конфронтация с моим сыном — это тупиковый путь. Для вас. Я предлагаю… перезагрузку».
Настя молчала, ожидая продолжения. Декан смотрел в стол.
— «Марк вернется на ваши пары. Вы забудете вчерашний инцидент. Вы будете относиться к нему… с должным уважением. Как к студенту с большим потенциалом. А я… — он развел руками, — я позабочусь о том, чтобы ваш вклад в университет был оценен по достоинству. У нас скоро открывается новая исследовательская программа по международному праву. Очень перспективная. С солидным финансированием. Руководитель такой программы… это большой шаг в карьере для молодого кандидата наук».
Предложение висело в воздухе — откровенная взятка. Молчание. Сдаться. Признать его власть. Получить награду. Или…
Настя медленно выпрямилась до предела. «Аркадий Петрович, — ее голос звучал тихо, но отчетливо, как удар хрустального колокольчика в гробовой тишине. — Я преподаю римское право. Оно учит, среди прочего, принципу Fiat justitia ruat caelum
— «Да свершится правосудие, даже если рухнут небеса». Я не могу и не буду относиться к вашему сыну иначе, чем к другим студентам. С уважением — к тем, кто его заслуживает своим отношением к учебе и окружающим. Если он придет на пару и будет выполнять требования, проблем не возникнет. Если нет — я буду действовать в соответствии с уставом университета и своей профессиональной совестью. Что касается исследовательской программы…» — она сделала едва заметную паузу, — «…я предпочитаю зарабатывать свои позиции знаниями, а не… политическими договоренностями».
В кабинете повисла тишина, наэлектризованная, как перед ударом молнии. Лицо Аркадия Демидова стало каменным. Ни тени эмоции. Только глаза — серые, как ледники, — сузились, впиваясь в нее с невероятной силой. Декан побледнел еще больше.
— «Я вас понял, Анастасия Сергеевна, — наконец произнес Демидов-старший. Его голос был тише, но в нем появилась стальная нить, которой не было раньше. — Очень… принципиальная позиция. Жаль». Он медленно поднялся из кресла. Его рост и мощь вдруг стали физически ощутимы, заполняя кабинет. «Игорь Васильевич, — он кивнул декану, даже не глядя на него, — спасибо за время». Он направился к двери, проходя мимо Насти так близко, что она почувствовала холодное силовое поле его ненависти. У двери он остановился, не оборачиваясь. «Помните, Анастасия Сергеевна. Иногда принципы — это роскошь, которую не каждый может себе позволить. Особенно… беззащитный остров в бурном море».
Дверь закрылась за ним мягко, но звук прозвучал как приговор.
Декан опустил лицо в ладони. «Боже, Анастасия Сергеевна… Что вы наделали?»
Настя стояла, глядя в пустоту туда, где только что был Демидов. Страх сжал горло ледяной рукой. Она только что открыто бросила вызов не просто богатому папаше, а одной из самых могущественных фигур в городе. И он дал понять — война объявлена не только Марком. Ее острову грозило настоящее цунами.
Но сквозь страх пробивалось другое чувство — странное, чистое, почти ликующее.
Она не сломалась. Не продалась.
Даже перед лицом Аркадия Демидова. Она защитила свое право быть честной. Пусть рушатся небеса.
Глава 6. Первые трещины
Тишина в кабинете декана после ухода Аркадия Демидова была гулкой, как в склепе. Игорь Васильевич поднял бледное лицо из ладоней. Его глаза, обычно добродушно-усталые, были полны паники. «Анастасия Сергеевна... вы понимаете, что вы наделали? Это же... это самоубийство!»
Настя стояла неподвижно, глядя в точку на дубовом столе, где минуту назад лежала холодная рука Демидова-старшего. «Я защищала академическую честь, Игорь Васильевич», — произнесла она, и собственное спокойствие удивило ее. Внутри все было сжато в ледяной комок. Страх? Да. Но и странное, почти болезненное ликование:
Она не сдалась.
— «Честь?» — Декан горько усмехнулся, вставая и нервно поправляя галстук. «Честь против Демидовых? Это как бумажный щит против танка! Он не просто так упомянул "беззащитный остров". Он знает о вас все. Сирота, бабушка умерла, квартира съемная, кредит за диплом еще не выплачен... Вам не на что опереться, Анастасия Сергеевна! Ни родни, ни связей, ни денег!» Его голос сорвался. «Они сломают вас. Мелко, методично, без шума. И университет им в этом поможет, потому что без его "пожертвований" мы не протянем и года. Уходите. Пока не поздно. Подавайте заявление по собственному. Это единственный шанс сохранить лицо... и здоровье».
Его слова ударили с новой силой. Он знал Аркадий Демидов уже успел изучить ее досье, как бухгалтерский отчет. Ее островок был не просто беззащитен — он был прозрачен для вражеских биноклей. «Я подумаю», — глухо сказала Настя и вышла, оставив декана метаться по кабинету.
Весь день прошел как в тумане. Коллеги избегали ее взгляда. Студенты из группы Марка шептались, замолкая при ее приближении. Сам Марк не появлялся. Его отсутствие было зловещим, как затишье перед шквалом. На лекциях Настя говорила механически, ловя на себе испуганные или сочувственные взгляды немногих «адекватных». Один из них — тихий паренек с умными глазами, Саша, — после пары задержался.
— «Анастасия Сергеевна... — он замялся, оглядываясь. — Будьте осторожны. Вчера... после вашей пары, Демидов был не в себе. Говорил что-то про то, что вы "пожалеете", что он "найдет рычаги". И... Пашка, его друг, что-то спрашивал у ребят про вас. Где живете, вроде...»
Ледяная игла страха вонзилась под сердце. — «Спасибо, Саша, — тихо сказала Настя. — Я учту». — Рычаги. Пашка.
Где живете.
Мир начинал рушиться не громким обвалом, а тихим, зловещим скрипом.
Вечер в съемной однушке на окраине города был невыносим. Тени казались длиннее, скрипы дома — зловещими. Настя безуспешно пыталась читать, но буквы расплывались, уступая место серым, презрительным глазам