На свадьбе Вайолет (которая имела место через считаные месяцы после Айви) Венди потеряла сознание. В папином кабинете на диване; почему – непонятно. Майлз на руках отнес ее в машину, увез домой. Назавтра Вайолет с Мэттом улетели в Грецию, после медового месяца Вайолет занималась этой своей пафосной адвокатской деятельностью, потом забеременела, родила Уотта, – короче, все шло как по маслу.
Эли задергался – ему было неудобно. Венди ничего не оставалось, кроме как устроить племянника у себя на бедре.
– Ну же, – заговорила она, как бы пробуя – получится у нее нежно или не получится. – Ну же, маленький.
Ощущение было, что прижимаешь к себе ком чистого, отжатого машинкой белья. Зато от Эли хорошо пахло – гелем для деликатной стирки, здоровым сном и самой Вайолет, точнее ее парфюмом, которому она не изменяла с юности. В последний раз Венди нянчила Грейси, с тех пор значимых контактов с детьми у нее не случалось. В приступе душевной щедрости (мол, я тоже маме помогаю – пусть не жалуется) Венди, бывало, прежде чем проснутся родители, брала на руки захныкавшую среди ночи сестренку и бродила с ней по дому, нашептывая заведомо непонятное: «Спенсер Столлингс – выродок из выродков, но знаешь, Гусенок, чем он берет? Обаянием нереальным» или «Посмотри на этот стол. Ему сто лет, Гусенок. Это значит, что он в сто раз старше тебя».
Теперь Венди принялась подергивать бедром, чтобы позабавить Эли. Племянник расцвел неотразимой младенческой улыбкой и потянулся к ее шее, сгреб крохотными пальчиками колье.
– Что, нравится? – проговорила Венди. – Красивая штучка, а, мистер?
Эли, маленький гремлин, расхохотался, и Венди вслед за ним. Как-то само получилось.
– Знаю-знаю: где я – там бунт.
Ее взгляд скользнул вбок – потому что над письменным столом Вайолет висел огромный, как экран, немыслимо яркий календарь. Так и притягивал чудовищной своей палитрой. Понятно. Счастливое семейство. У каждого свой цветовой код. Мэтт в синем, Уотт в красном, Эли в зеленом, Вайолет, разумеется, в приторно-лиловом. «Виньяса [193]. Тенистые Дубы, благотворительный марафон. Доктор Джакоби. Бонго [194] на причале. В парке с Вильгельминой и Грейсоном». Господи, будто на чужом языке надписи. Будто псих сочинял – обихоженный, с виду адекватный, законченный псих. А доктор Джакоби, видимо, психиатр; по крайней мере, так было бы лучше для Вайолет.
– Отслеживай свое колье. У нас стадия разрушения.
Эли обернулся на материнский голос, и этот естественнейший из инстинктов заставил Венди ощутить острую боль.
– Верно мамочка говорит, террористик мой сладкий? – продолжала Вайолет.
Малыш потянулся к ней, забыв и Венди, и блестяшку, столь привлекательную еще миг назад. Ничего принципиально нового: все и всегда отдавали предпочтение Вайолет.
– Кажется, Мэтт вернулся. Пойдем вниз, – сказала Вайолет и первая направилась к лестнице.
– А кто меня сегодня встречает? Конечно, мои мальчики. И девочки тоже! – раздалось из кухни.
Вайолет просияла.
– Привет, Венди, – продолжал Мэтт. – Будь как дома. Привет, милая. – Мэтт шагнул к Вайолет. Обнял, притянул к себе, поцеловал в губы.
Венди отвела взгляд.
– Здравствуй, любовь моя, – пропела Вайолет.
Венди обернулась как раз в тот момент, когда Вайолет запрокинула голову для повторного поцелуя, попутно передавая Мэтту ребенка.
– Вино будешь, Венди?
– Господи, конечно, буду.
Этот Мэтт, ее бесхребетный зять; студень, который сварили, а в холодильник для затвердения поставить забыли, как однажды сострила Венди. Впрочем, рохля не рохля, а рукава рубашки закатывает совершенно как Майлз, и от этого жеста все внутри переворачивается. Потому что в глазах Венди закатывание рукавов – едва ли не самый сексуальный мужской жест. Эли по контрасту с отцом кажется совсем крохой; темная шерсть на Мэттовых предплечьях странно оттеняет белокурый пух младенческого темечка. Уотт примчался на отцовский голос из игровой комнаты, перенасыщенной игрушками, книжками – да всем подряд. Выкрикнул:
– Папочка!
– Собственной персоной, – пробормотала Вайолет, открывая холодильник.
– А вот чудище зубастое! – Мэтт свободной рукой подхватил старшего сына, зарычал, будто бы впившись зубами ему в плечико.
Уотт зашелся восторженным визгом. У Венди запульсировало внизу живота.
– Попался, вкусняшка! Теперь не уйдешь! – забавлял сына Мэтт.
Стоять в непосредственной близости от мужчины с такими сильными, такими ловкими руками – испытание не для Венди. Срочно куда-нибудь приземлиться, пока по стенке не сползла. Ее нынешний, некто Тодд, финансовый аналитик, белокур и юношески гибок, в постели демонстрирует лисьи повадки, что неплохо; но, увы, одетый впечатления не производит. Вайолет тем временем наполнила для нее вином внушительный бокал – Венди обычно не выпивала зараз и половины такого количества. Что ж, спасибо милой Вайолет. Венди подняла глаза на сестру, отключила боковое зрение – скорее абстрагироваться от этого пиршества супружеской и родительской любви.
– Вот он, значит, пропуск во вселенную «Отчаянных домохозяек» [195]; вот благодаря чему ты выдерживаешь.
Вайолет побледнела, в следующий миг вспыхнула – контраст белого и красного получился впечатляющим. Пожалуй, зря Венди помянула «Домохозяек». Да, точно зря – судя по тому, как вытянулось Мэттово лицо.
– Сегодня особенный день, – пролепетала, правда через паузу, Вайолет и собралась налить вина себе. – Мэтт, милый… – В голосе что-то неуловимо изменилось. – Во вторник с семи до десяти день открытых дверей; так вот, я обещала, что угощение обеспечим мы. Не забудь, пожалуйста. В воскресенье день рождения Джекса – празднуют в гончарной мастерской. Я бы очень хотела, чтобы ты пришел. Думаю, многие дети будут с отцами. Светильник в ванной Уотта я наладила. А пока Эли спал, я даже книжную полку собрала, представляешь! Выглядит неплохо, но ты, пожалуйста, проверь, а то вдруг я недокрутила какой-нибудь шуруп. У меня спина разболелась еще в процессе. Надо будет снова к хиропрактору [196] съездить на следующей неделе.
Похоже, Вайолет свои дела и планы перечислила вслух специально для Венди. Что ж, это в ее стиле – действовать окольными путями,