Однако в следующую секунду Вайолет обернулась к Венди – легкая, тонкая в джинсиках-сигаретках четвертого размера [197], в топсайдерах бренда «Сперри». Нечитабельное выражение лица трансформировалось в однозначно злобную гримасу.
– За отчаянных домохозяек, – объявила Вайолет и звонко чокнулась с Венди. После чего шагнула к мужу и поцеловала его.
Мэтт, минуту назад открыто скучавший от ее излияний о книжных полках и боли в спине, весь подобрался, оживился, потянулся навстречу. Вайолет забрала у него Эли, чмокнула в макушку, глотнула вина и, зафиксировав взгляд на лице Венди, со всех сторон поддерживаемая неоспоримо идеальными обстоятельствами жизни, изрекла:
– Не так уж это плохо – быть домохозяйкой.
Вот за что ей столько везения, а? Подцепила здорового во всех отношениях мужа, который окружил ее заботой и любовью. Производит одного за другим здоровых детей. Под коллекцию гитар целая комната отведена. Гарантия не остаться в одиночестве – почти стопроцентная. Но самое несправедливое – Вайолет своего счастья не ценит. Не благодарит судьбу, что так к ней щедра – возможно, за счет Венди. Потому что Венди-то судьбой проклята, тут сомневаться не приходится. Да, на космическом уровне. Это же надо настолько упиваться собственным благополучием, это же надо позволять себе подобные шуточки и ластиться к мужу на глазах у сестры, что овдовела совсем недавно! Той самой сестры, кстати, стараниями которой вот эта вот жизнь вообще стала возможна. Венди ничего подобного в жизни не светит – счастье не купишь ни за какие деньги, – и Вайолет это известно. Однако она даже не считает нужным изобразить смирение – нет, она, Вайолет, все дары считает заслуженными.
Вот поэтому уже назавтра Венди озадачила своего поверенного: пусть поищет кого-нибудь ушлого, кто мог бы добраться до засекреченных документов об усыновлении, а за ценой она, Венди, не постоит.
Глава тридцать четвертая
– Жалко дерева. Тебе тоже, да? – спросила Мэрилин, усевшись рядом с Дэвидом на заднем крыльце.
Голос почти перекрывало визжание пилы. Рухнул один из самых крупных сучьев, и Дэвид невольно вздрогнул. Он неотрывно смотрел на ствол гинкго в клочьях мертвой коры, на лужайку, уже замусоренную этой корой. Удивительно, как врезаются в память детали собственного существования – в смысле, зримые и осязаемые детали. Причем процесс идет подспудно. Скажи кто-нибудь Дэвиду: ну-ка воспроизведите-ка рисунок корней, вспучивающих почву, да припомните, в каких конкретно точках по весне проклевываются вокруг ствола тюльпаны, – Дэвид только беспомощно вздохнул бы. Но сейчас корни меж лоскутов почвы кажутся знакомыми, словно вены, мышцы и сухожилия собственной руки. В глазах защипало.
Меланхолия накатила? Пожалуй, нет. Скорее уж проснулась хозяйская рачительность, захотелось сделать опись – только не материальных ценностей, а впечатлений и чувств, накопленных за целую жизнь с Мэрилин. Сколько им выпало, а Дэвид и сейчас отчасти прежний великовозрастный девственник, ибо физическое присутствие жены потрясает его почти так же, как в тот холодный декабрьский день под деревом гинкго.
– Ничего не болит? – спросила Мэрилин, устраивая голову на плече Дэвида.
Такой она стала после его инфаркта. Тогда все ими выстроенное на волоске висело, и страх потери въелся в Мэрилин. Просто обидно, думал Дэвид, когда на тебя смотрят так, словно ты вот-вот испустишь дух. С некоторых пор он ловит на себе такие взгляды, причем не только жены, но и дочерей. На прошлой неделе в шутку назвал Мэрилин паникершей – она даже не улыбнулась. Хотя… И впрямь есть чему удивляться: он жив, он рядом с женой, они вместе наблюдают за спилом старого гинкго.
Дэвид обнял Мэрилин:
– Ничего не болит, все супер, малыш.
Один только его отец наблюдал собственное увядание – ни родители Мэрилин, ни мама Дэвида до этого возраста не дожили. Что сказал бы тесть, увидь он сейчас их с Мэрилин – поблекших, изрядно сдавших; по́лно, да разве этих юных грешников он застукал под гинкго? Да ведь им лет больше, чем он на свете прожил! Не сострить ли, думал Дэвид, не позабавить ли Мэрилин – мол, мистер Коннолли бросил бы что-то вроде: «Живучи, как тараканы, эти итальяшки»? Боже, вот он дурак! Да ведь нельзя. Жестоко. Вдобавок Мэрилин не телепатка, ход его мыслей ей неведом. Ну то есть она может догадываться, но деталей уж точно не знает. Парни из муниципалитета взялись за ствол – подпиливали в нужных местах, чтобы дерево рухнуло на лужайку, ничего не задев. Мэрилин напряглась в объятии Дэвида, снова расслабилась, поудобнее устроила голову, закрыла глаза – не видеть операций над гинкго. Вот так же они, бывало, неся девочек из машины в дом, держали ладони над маленькими личиками, чтобы свет не потревожил детского сна.
Мэрилин – его лучший друг, восхитительнейший сюрприз, припасенный для Дэвида жизнью.
– Как же я рада, как счастлива, что ты со мной, – просто слов не нахожу, – пролепетала Мэрилин.
От ее дыхания стало тепло грудной клетке, глаза наполнились слезами – ибо, если подумать, их с Мэрилин мысли опять практически совпали.
Случилось ли Вайолет хоть раз в жизни сказать старшей сестре «Прости» – серьезно, прочувствованно? Вряд ли. По крайней мере, Вайолет такого не помнила. Извинения у них с Венди были не в обычае. Вайолет претила констатация факта собственной неправоты (возможно, это профессиональное). А Венди просто в голову не приходило попросить прощения. Теперь, в лифте, который вез ее на тридцать шестой этаж, Вайолет мысленно перебирала случаи виновности Венди и копила в сердце гнев, приправленный, однако, завистью, – ибо непризнание вины освобождает от чувства вины, а без него жизнь куда как легка. Вайолет и Венди бойкотировали друг друга с тех самых пор, как Венди выставила Джону. Правда, когда папа попал в больницу, обе малость оттаяли – во-первых, не желая дополнительно расстраивать Мэрилин, а во-вторых, из суеверия: вдруг столь явная вражда помешает папе выздороветь? К старшей сестре Вайолет отправил не кто иной, как Мэтт. Пора, мол, наладить отношения, Венди – близкий человек, как и Джона, кстати. Отбросил собственную неприязнь к свояченице и заявил: не разрядите обстановку – в тупике окажетесь обе. Вайолет едва ли не дюжину раз готова была вернуться с полпути. Даже теперь еще не поздно, прикидывала она; вот приедет лифт – нажму кнопку первого этажа. Кабина с легким звоном остановилась, двери поползли в стороны, и на пороге квартиры Вайолет увидела сестру.
– Только о святой поговорили – нимб нарисовался, – выдала Венди.
Вот как можно бросаться словами с сакральным смыслом, а?
– Ты с кем-то меня обсуждала?
– Еще чего!
– Тогда