Чуть ниже Перунского скита, по левому же берегу выстраиваются белые стены Юрьева монастыря — надежный заслон Новгорода и его первый царственный привет плывущим с юга корабельщикам. Быстро меняется конфигурация бегущего мимо прямоугольного монастырского городка. Даже не смотришь на проемистую вертикаль поздней колокольни. За синими куполами чудится белокаменная стать Георгиевского собора.
А справа уже наплывает Рюриково городище — древнее гнездо Новгорода. Еще и сейчас после весенних разливов находят на его подмытых откосах княжеские свинцовые печати.
Как страшный своей беспощадной тупостью призрак войны, на вершине городищенского бугра маячат развалины древней церкви. Шесть веков простояла она над Волховом, видела много, много выстрадала. И временем освящены были казавшиеся незыблемыми стены. Пока не подступили сюда враги, самые жестокие изо всех тех, каких знала наша долгая и нелегкая история. Здесь по верному Волхову проходил передний край обороны. И, может быть, жив еще где-нибудь в сытом логове тот фашистский наводчик, что прицельно и холодно бил по Рождественской церкви на Городище, руша славные стены. Едва ли для него это был просто ориентир, фашист целился в нашу славу и гордость. Рухнули своды, но выстояли стены и теперь, как вскинутые руки, поднимаются руины из выросшей на месте боев зеленой чащи осокорей. Русский ученый В. Лазарев написал уже после войны книгу об искусстве Новгорода. Любовь к новгородской старине ему передал другой русский ученый — Д. Айналов. Для русской культуры, для поколений русских ученых Новгород был и остается святыней. Когда Лазарев писал горькое предисловие к своей книге, Новгород лежал в руинах. Но ученый не мог смириться с этим. Он по-прежнему видел перед собой фрески Болотова, Ковалева и Спас-Нередицу, хотя они безвозвратно погибли. Для русского сердца было невыносимо признать трагическую утрату. Так, любящий человек не в силах представить себе навсегда ушедшего во власти тления. Он все видит его перед собой живым и прекрасным.
В створе Юрьева монастыря и Рюрикова Городища наконец открылся Новгород. Как червленый нос корабля, поднимается квадратная Дворцовая башня кремля. А от нее, словно волны, тянутся углом розовые прясла кирпичных стен. Влево они высоко взмётываются острым шатром Кукуя, а вправо вдоль речного песка длинная стена оседает, прогибаясь к середине, как тетива ослабленного лука. Над желто-синим Волховом, над зубчатыми розовыми стенами, будто твердая груда круто взбитых облаков, поднимается глыба стен и нерасчленимое пятиглавие Софии. Четыре купола ее отливают тусклой синевой свинца, а пятый горит солнцем, как боевой и праздничный шлем водителя владычного полка.
«Ракета», сбросив скорость, подходит к дебаркадеру «Кремль» медленно, с почтительно приглушенными моторами. Поэтому по правому берегу неторопливо отсчитываются арки торговых рядов, из-под которых, непрерывно сменяя друг друга, проглядывают тесно столпившиеся храмы торговой стороны. Но вот причал. На сторожевом катере ударили склянки, и чудится на миг, что это подала голос стоявшая некогда на валу колоколенка, предвестница Софии Новгородской. А «кде святая София, ту Новгород»…
Есть и другой путь в Новгород, не с его парадной, а с окольной стороны. От Луги до Новгорода не будет и ста километров. Но чтобы преодолеть их паровичку, который тащит наш состав из пяти зеленых, как лягушки, дачных вагонов, нужно часов пять. Кажется, можно соскочить с подножки и сходить за грибами в лесную чащобу.
Лес тянется и тянется, перебиваемый иногда прогалиной луга или обманчивой зеленью болотца. В этом живом море можно затеряться и для мира и для себя. В старину русские отряды старались двигаться лишь вдоль рек, чтобы не ломиться сквозь зеленую стену. Тропическим джунглям не уступит дремучая топь северных наших лесов.
Именно об этих местах говорил Герцен: «В Новгородской губернии есть деревни, разобщенные лужами и болотами с целым шаром земным, к ним ездят только зимой. Этими болотами и этой грязью защищались новгородцы некогда от великокняжеского и великоханского ига, теперь защищаются от великополицейского. В эти деревни поп ездит раза два в год и за целую треть накрещивает, навенчивает, хоронит… При зимней дислокации солдат по уездам какая-то рота попалась в одну из этих моченых деревень; пришла весна — нет роты, да и деревни не могут найти, — хлопоты, переписка, съемка планов; по счастию, лето продолжается месяца три, в октябрьские утренники является рота, она была за непроходимыми топями».
Понятны раздражение и ирония Герцена, смотревшего на новгородскую землю, поруганную аракчеевщиной, сквозь призму неприязни и ненависти к царскому Петербургу, невзрачным предместьем которого были для него «моченые» и нищие северные деревни. Под летним солнцем все выглядит здесь куда приглядней: зеленое море, расцвеченное узорами цветущих трав. Действительно, северные топи устрашили некогда монгольскую конницу и спасли Новгород, один из немногих русских городов, от истребительного нашествия. Минуя лесную чащобу, вдоль по Волхову вел новгородские полки юноша-князь Александр Ярославич против искушенных в бою шведов. В этих лесах держали оборону и наши солдаты Волховского фронта. Не отсюда ли взят в городской музей старый пень, хранивший в корнях своих записку, нацарапанную на клочке бурыми торопливыми буквами: «Нас было семеро друзей. Погибаем. У нас кончаются патроны». На такой вот солнечной опушке нашли люди листок, приколотый английской булавкой к стволику тонкой березки: «Дорогие бойцы! Нас гонят в рабство. Спасите! Шура К.» И слышится еще рыдающий девичий голос…
Здесь зимой сорок второго грудью пошли на амбразуры вражеских дзотов три сибиряка-коммуниста. И стоит в их память обелиск на новгородском Торгу, вровень, будто в одном строю, с монументом Александру Невскому. И с гордостью смотрят богатыри отсюда на незыблемо стоящий в веках Великий Новгород.
Неторопливый перестук колес, монотонность простирающейся за окнами зеленой равнины, перебиваемой только желтыми пятнами солнечных полян да зеркальцами темных озер, настраивают на сказочный лад. Так и ждешь, что за окном вагона вот-вот покажутся ярусы и башни древнего города, какие бегло рисует привычная рука художника-мультипликатора.
И когда вместо этой буколической феерии, резко оборвав полосу лесов, навстречу поезду выбегают прямоугольники шлакоблочных домов и целая толпа рукастых, решетчатых кранов, ей-богу, на миг наступает неловкое разочарование. Это подспудное неудовольствие сохраняется, и пока идешь по привычно оживленной площади с новым вокзалом, автобусной