Все это я попробовал изложить как-то новгородской старожилке. Но в поспешном раздражении своем я не заметил ту гордость, с которой спросила меня старая женщина о своем поднятом из руин городе. Помолчав, она рассказала мне о том, как вернулась сюда ее семья сразу после освобождения. Как рыли землянки в древнем городском валу. Как плотницкие артели круглые сутки не выпускали топоров из рук, ставя бревенчатые дома для слетавшихся на родное пепелище новгородцев. Три года разбирали завалы и восстанавливали кирпичные коробки. В городском музее висят фотографии: первый автобус, пущенный в мае 1944 года, а вместо взорванного моста — речной трамвай «Экстра» с высоченной дымящей трубой. Да что дома! Есть другое, вот цифры: расстрелянных — шесть тысяч пятьсот тринадцать, повешенных — четыреста тридцать, умерших от истощения — четыре тысячи пятьсот восемьдесят один, убитых при бомбежках — три тысячи шестьсот девяносто девять, угнанных в рабство — сто шестьдесят шесть тысяч сто шестьдесят семь, погибло в лагерях — сто восемьдесят шесть тысяч семьсот шестьдесят человек. Всех нужно помнить. Всех до одного.
Это все нужно помнить, когда идешь теперь по просторным улицам и площадям возрожденного Новгорода, когда смотришь на оживленную толпу студенческой молодежи, удивительно современной, смеющейся, красивой, когда протискиваешься сквозь разноязыкую толчею туристов, со всех концов света приезжающих сюда на поклон. И уверен я, что изумляются они не только прекрасным древностям новгородским, но и той поразительной жизнестойкости нашего народа, которая видна здесь в лице каждого встречного человека, и в целых кварталах с сотнями и сотнями новых домов, и в той любви, с которой восстановили и берегут русские люди свои великие духовные ценности. На площади Победы стоит памятник Ленину. Весь его постамент иссечен пулями и осколками. Имя вождя расстреливалось прицельным огнем. Но выстоял, выжил камень и стал он еще одним священным символом Великого Новгорода.
Клич «Где святая София, там и Новгород», принадлежавший Мстиславу Удалому, надолго стал гордым утверждением новгородцев.
Во все века София была символом величия, блеска и силы сначала княжеской власти, затем феодальной республики. Она всегда была становым хребтом города. Поэты сложили о Софии много стихов, но, пожалуй, ее образ удался лишь Всеволоду Рождественскому:
Я знаю: храма белый камень
В струистой солнечной пыли,
Когда-то созданный рабами,
Свободно вырос из земли.
И не парчою ветхой славы,
Он утром солнечным покрыт,
Он, словно шлем, надвинул главы
И стены выставил, как щит.
Он весь — тугая соразмерность,
Соотношение высот,
Асимметрия, тяжесть, верность
И сводов медленный полет.
Древние стены Софии и вправду были сложены из природного «выросшего из земли» камня. Речная волховская известковая плита послужила первым строителям превосходным материалом. Ее прочность, фактура и цвет надолго определили внешний облик новгородских храмов. Небольшим усилием воображения можно легко восстановить внешний облик святой Софии, так, как реконструируют его ученые по новейшим исследованиям, археологическим изысканиям.
Над просторной и протяженной открытой аркадой, прикрывавшей стены с северной и южной стороны, поднимался массивный нерасчлененный куб храма. Ничем не дробились полотнища стен, свободно простиравшиеся и вширь и в высоту. Сейчас массив и высота новгородской Софии выразительнее всего возле ее восточной стены, округленной полукружиями абсид. Здесь почти не исказили древний облик позднейшие пристройки, и здесь на просторе двора можно представить себе, как ощущал громадность каменного храма пришедший к нему из бревенчатого пригорода новгородец.
Полукруглое покрытие «по сводам» и высокий разбег полукруглых абсид подготавливают глаз к восприятию самого прекрасного в Софии — ее могучего пятиглавия. Четыре тесно поставленные главы окружают центральный купол. В нем нет подчеркнутого вертикализма, нет взлета, отрыва от всего архитектурного массива. В его весомой стройности скорее чувствуются утверждение, земная тяжесть, чем бестелесный порыв к небесам.
Главы собора отсвечивают тусклой синевой. Испокон кровля Софии и ее четыре малые главы покрывались свинцовыми листами, а в самом начале пятнадцатого века главный купол был украшен позлащенной медью. И с тех пор, даже еще и сейчас, когда хотят рассказать, каким был шлем древнего русского воина, просто говорят: таков, как золотой верх святой Софии.
Когда входишь внутрь храма через его северный или южный портал, сразу открывается значительность внутреннего пространства, центрированного подкупольным перекрестием. После белизны залитых солнцем наружных стен здесь поначалу кажется немного сумрачно. Но нужно вспомнить, что сейчас стены обнажены, и потускневшие росписи словно впитывают скудный, пробивающийся из-под недосягаемо высокого купола свет.
А раньше каждый ненароком упавший луч дробился на мириады блесток в золотом убранстве, в парчовых ризах, горел в звучном самоцветье икон. Всякий закоулок озарялся мерцанием лампад, желтым сиянием свечей. Игра и подвижность света были, вероятно, особенно эффектны при общей затененности интерьера и, может быть, на это и рассчитывали, создавая арену для пышного церковного зрелища, искушенные древние зодчие.
Велика София Новгородская. Бродя по пустынному храму, я замечаю человека, который, низко пригибаясь к полу, вымеряет длинной размеченной картонкой протяженность подкупольных столбов, простенки, ниши. Мы разговорились. Человек этот — новосибирский архитектор, по-новому составивший шкалу мер и весов, применявшуюся в Древней Руси. В обмерах старых сооружений он ищет практическое подтверждение своим умозрительным выводам. К своей радости, он всюду находит кратные величины.
Точный обмер показал, что если пролет центрального корабля Софии Константинопольской — прообраза ранних славянских храмов — равен шестидесяти царским (святым) локтям, то уже в Софии Киевской он уменьшен до пятнадцати локтей: Киевская София в четыре раза меньше Константинопольской. А поперечник центрального корабля Софии Новгородской еще уменьшен: он равняется уже двенадцати локтям и составляет точно одну пятую константинопольского храма. Из этой строгой последовательности ясно выступает почтительное отношение не только к главенствующей церкви, откуда было воспринято христианство, но и к Киеву, от которого первые столетия зависел Новгород и митрополит которого благословлял новгородского епископа.
София Новгородская строилась сравнительно недолго, всего пять лет — с 1045 по 1050 год. За это пятилетие был сложен огромный храм почти сорокаметровой высоты с объемом кладки, как высчитали археологи, около