— Правила простые, — сказала я дрогнувшим голосом, — бежите до барьера, перепрыгиваете, потом подлезаете под перекладиной, хватаете мешок, несёте его до отметки и обратно, бросаете мешок и финишируете. Штраф — за сбитый барьер или упущенный мешок. Готовы?
— Готов, — коротко ответил он.
— Тогда… на старт. Внимание. Пошёл!
Герцог рванул с места так, что я на секунду забыла, как дышать. Он двигался стремительно и хищно — не бежал, а летел над землёй. Барьер взял играючи, даже не задев его. Под перекладиной пролетел, как ящерица — быстро и гибко. Схватил мешок, взвалил на плечо и помчался к отметке.
— Неплохо для правителя, — пробормотал сэр Бертран, — очень даже неплохо.
И вот тут случилось то, чего я боялась больше всего. То ли герцог слишком увлёкся, то ли мешок оказался тяжелее, чем он рассчитывал, но на обратном пути, когда нужно было бросить груз и сделать финишный рывок, он споткнулся. То ли камень под ногу попал, то ли усталость сказалась — не знаю. Но он пошатнулся и начал падать вперёд, прямо на сложенные у финиша скамьи.
Время замедлилось. Я увидела, как Гилберт бросается вперёд, но не успевает. Как сэр Бертран открывает рот в безмолвном крике. Как падает мешок, поднимая облако пыли.
И тогда я сделала то, чего никогда бы не сделала в здравом уме. Я прыгнула.
Не знаю, откуда взялись силы. Может быть, адреналин — гормон, который в двадцать первом веке знает каждый фитнес-тренер. Может быть, просто инстинкт. Но я метнулась наперерез падающему герцогу и в последний момент подставила плечо, смягчая удар.
Мы рухнули вместе — я, он и проклятый мешок с овсом. Что-то хрустнуло — кажется, не кость, а просто скамья, которую мы снесли. В глазах потемнело от боли в плече, но я хотя бы могла дышать.
— Валери! — голос герцога прозвучал над самым ухом. — Ты с ума сошла?!
— Сама знаю, — прохрипела я, пытаясь сесть. — Но вы хотя бы не расшиблись.
Вокруг уже суетились рыцари. Кто-то кричал «лекаря!», кто-то помогал подняться. Гилберт подхватил меня под руку, сэр Бертран — герцога. Я оглядела себя: платье порвано на колене, плечо саднит, но, кажется, ничего не сломано.
— Вы как? — спросила я, глядя на Эшфорда.
Он был бледен — то ли от боли, то ли от злости.
— Я-то цел, — процедил он, — а вот ты… Зачем ты это сделала? Я мог упасть сам, это не смертельно!
— Могли, — согласилась я. — Но вы упали бы лицом на острый угол скамьи. А это — рассечение, возможно, сотрясение, швы, шрам через всю щёку. И всё это — на моей тренировке. Представляете, что сказал бы отец Бенедикт? «Ведьма покушается на жизнь герцога» — и костёр.
Он смотрел на меня, и в его синих глазах бушевала целая гамма чувств: гнев, страх, удивление и что-то ещё, чего я не могла расшифровать.
— Ты… — начал он и осёкся.
— Я в порядке, — я улыбнулась, хотя плечо ныло нещадно. — Это всего лишь ушиб. Через пару дней пройдёт. А вам, ваша светлость, я бы посоветовала перед полосой препятствий делать разминку. И не пренебрегать растяжкой.
Кто-то из рыцарей нервно хохотнул. Сэр Бертран закашлялся, пряча улыбку в бороду. Гилберт смотрел на меня с выражением, близким к благоговейному ужасу.
Герцог глубоко вздохнул, потом ещё раз. Медленно выдохнул. И вдруг — рассмеялся. Коротко, хрипловато, но искренне.
— Ты невозможна, Валери, — сказал он, отсмеявшись. — Я герцог. Мне подчиняются армии. Меня боятся соседи. А ты… ты сначала заставляешь меня бегать с мешком, потом бросаешься под меня, как под коня, а потом читаешь лекцию о пользе растяжки. Ты хоть понимаешь, что это ненормально?
— Нормально — скучно, — я пожала здоровым плечом. — А я предпочитаю весело.
Вечером, когда лекарь осмотрел моё плечо (ушиб, ничего серьёзного, компресс с холодной водой и мазь из арники), а Марта помогла переодеться и в сотый раз повторила, что я «безумная, но святая», в дверь постучали.
На пороге стоял герцог. Без плаща, без церемониального дублета — в простой рубахе, с бутылкой вина в одной руке и свёртком в другой.
— Я пришёл проверить, как ты, — сказал он, проходя в комнату без приглашения. — Лекарь доложил, что переломов нет. Но я хотел убедиться лично.
— Жива, здорова и почти в форме, — отрапортовала я, сидя на кровати с компрессом на плече. — А это что?
Он поставил бутылку на стол и развернул свёрток. Внутри оказалась… моя туфелька. Та самая, что я потеряла во время падения на плацу.
— Ты обронила, — пояснил он. — Я подобрал.
Я взяла туфельку — мягкую, стоптанную, с оторванным ремешком. Потом посмотрела на герцога. Он стоял посреди комнаты, высокий, мрачный, но в его глазах плясали отблески свечей, и в этот миг он казался не властелином, а просто мужчиной — уставшим и немного растерянным.
— Спасибо, — тихо сказала я.
— Это тебе спасибо, — он отвернулся к окну. — Если бы не ты, я бы сейчас лежал с рассечённым лицом. Или хуже. Ты рисковала собой.
— Вы бы сделали то же самое, — я пожала плечами и тут же поморщилась от боли.
— Не знаю, — честно ответил он. — Я привык, что рискуют ради меня. Что меня защищают. Что моя жизнь важнее, чем жизнь солдата, слуги или… дальней родственницы. Так устроен мир. А ты этот мир перевернула.
— Мир можно переворачивать, — заметила я. — Иногда это полезно.
Он обернулся и долго смотрел на меня. Потом неожиданно улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которая преображала его лицо.
— Знаешь, что сказал сэр Бертран после тренировки? — спросил он.
— Что?
— Он сказал: «Если эта женщина прикажет нам прыгать в пропасть, мы прыгнем. Потому что она прыгнет первой».
Я расхохоталась, хотя плечо отозвалось болью.
— Вот уж не думала, что старый ворчун может быть таким поэтом.
— Он не поэт, — герцог тоже усмехнулся. — Он старый пьяница и опытный рубака. Но в данном случае он прав. Ты странная, Валери. Ты не укладываешься ни в какие рамки. И, наверное, именно поэтому я тебе доверяю.
Он подошёл ближе и осторожно коснулся моего плеча — того самого, что пострадало.
— Болит?
—