Глава 19. О том, как мы крестили Эдди, а герцог сделал мне предложение
Крестины малыша Гилберта и Изабель были назначены на первый день мая — время, когда природа окончательно просыпается, а замок утопает в цветущих яблонях и сирени. Готовились мы к этому событию не меньше, чем к королевскому турниру, потому что крестины первенца в семье капитана стражи — это не просто религиозный обряд, а событие, объединяющее всех обитателей замка.
— Леди Валери, вы только посмотрите на этого ангела! — Марта склонилась над колыбелью, где посапывал крошечный свёрток. Малыш, которого пока называли просто «маленький господин», был существом удивительной серьёзности: он хмурил светлые бровки, сжимал кулачки и смотрел на мир так, будто уже планировал, как будет им управлять.
— Вылитый Гилберт, — заметила я, подавая Изабель кружку с тёплым травяным взваром. — Такое же выражение лица: «Я всё вижу, всё знаю, и будьте добры соответствовать».
Изабель рассмеялась.
— Он и характером в отца. Когда хочет есть — орёт так, что стены дрожат. Гилберт говорит, это будущий полководец.
— Или будущий пекарь, — добавила я. — С таким-то аппетитом.
— Вы всё о пекарне, — Изабель покачала головой, но глаза её сияли. — Кстати, о пекарне: Тим, кажется, готовит для крестин нечто особенное. Он третий день колдует на кухне и никого не пускает.
Я навострила уши. Тим в последнее время вообще был какой-то загадочный: то краснел при виде Марты, то носился по замку с видом заговорщика. Я подозревала, что дело движется к решительному объяснению, но не торопила события.
— Пойду проверю, что там за «особенное», — сказала я и отправилась на кухню.
В кухне творилось нечто невообразимое. Все поверхности были засыпаны мукой, в воздухе витал аромат ванили и корицы, а Тим, перемазанный с головы до ног, священнодействовал над каким-то сложным сооружением из теста и крема.
— Леди Валери! — он подскочил при моём появлении. — Вы как раз вовремя! Смотрите!
Он указал на огромный пирог в форме замка. Да-да, самого настоящего замка: с башнями из запечённого теста, с окошками из цукатов, со стенами, покрытыми белой глазурью. Вокруг замка марципановые рыцари, лошади и даже крошечный марципановый дракон.
— Это Эшфорд, — с гордостью объявил Тим. — Вернее, его сладкая версия. Я хотел сделать что-то особенное для крестин.
— Тим, это шедевр, — я обошла вокруг стола, разглядывая детали. — Ты превзошёл сам себя. Но скажи честно: ты ведь не только ради крестин стараешься?
Он покраснел так густо, что даже кончики ушей стали пунцовыми.
— Я… леди Валери… я хочу подарить Марте кольцо, — выпалил он. — Не простое, а с изумрудом. Я накопил денег с продажи круассанов. Изумруд — под цвет её глаз. Я хочу попросить её руки. Сегодня, на пиру.
Я обняла его, не обращая внимания на муку, которая тут же перекочевала на моё платье.
— Тим, это чудесная новость! Марта будет счастлива.
— Вы думаете, она согласится? — в его глазах плескалась тревога. — Я же всего лишь поварёнок…
— Ты — лучший пекарь в королевстве, — твёрдо сказала я. — И хороший человек. А Марта — умная девушка, она видит не титулы, а сердце. Согласится, я уверена.
Тим шмыгнул носом и снова склонился над пирогом.
Церемония крестин проходила в замковой часовне. Отец Бенедикт, облачённый в праздничные ризы, ждал у купели. Малыш, которого решено было назвать Эдмундом — в честь юного рыцаря, ставшего другом семьи, и немного в честь герцога, — вёл себя на удивление смирно. Только когда холодная вода коснулась его лба, он возмущённо пискнул, но тут же успокоился на руках у матери.
Крёстными стали мы с герцогом. Я стояла рядом с купелью, держа в руках белую ткань, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Это было так странно и так прекрасно: я, Лера Снегирёва, фитнес-тренер из двадцать первого века, становлюсь крёстной матерью средневекового младенца.
— Отрекаешься ли ты от зла? — произнёс отец Бенедикт, глядя на меня.
— Отрекаюсь, — ответила я твёрдо.
— Принимаешь ли ты ответственность за духовное воспитание сего младенца?
— Принимаю.
Священник кивнул, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Тот самый человек, который полгода назад кричал о моей одержимости, теперь спокойно вручал мне роль духовной наставницы. Чудеса, определённо, случаются.
После церемонии все переместились в главный зал. Пир был великолепен: жареные гуси, запечённая форель, овощные рагу, сыры, фрукты и, разумеется, сладкий замок Тима, который произвёл фурор. Гости ахали, разглядывая марципановых рыцарей, а малыш Эдмунд-младший (или просто Эдди, как мы его уже называли) мирно спал в колыбели, не подозревая, какой пир устроен в его честь.
Когда основная часть угощения была съедена, а кубки наполнены, Тим поднялся со своего места. Вид у него был такой, будто он шёл на эшафот.
— Дорогие все! — его голос дрогнул, но он взял себя в руки. — Я хочу сказать… Я хочу попросить…
Марта, сидевшая рядом со мной, замерла. Её рыжие кудри, сегодня аккуратно уложенные под новый чепец, обрамляли раскрасневшееся лицо.
— Марта, — Тим вышел из-за стола и опустился на одно колено прямо перед ней, — ты самая добрая, самая красивая и самая замечательная девушка, которую я когда-либо встречал. Я не рыцарь и не лорд. Я всего лишь поварёнок. Но я люблю тебя больше всего на свете. И вот, — он достал из кармана маленькое серебряное колечко с зелёным камушком, — я прошу тебя стать моей женой.
В зале воцарилась тишина. Марта прижала руки к щекам, и я увидела, как её глаза наполняются слезами.
— Тим… — прошептала она. — Ты… ты правда?
— Правда, — он смотрел на неё снизу вверх, всё ещё коленопреклонённый. — Я люблю тебя с того дня, как ты попробовала мой первый круассан и сказала, что он вкусный.
— Я согласна, — выдохнула Марта и бросилась ему на шею.
Зал взорвался аплодисментами. Сэр Бертран грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули кубки. Изабель, забыв о недавних родах, вскочила и захлопала в ладоши. Даже кастелян Реджинальд, суровый и вечно недовольный, сдержанно улыбался в усы.
Я обняла обоих — Тима и Марту — и почувствовала, что плачу. От счастья.