Главный поднялся.
— Заседание прерывается на час. Мы проверим тайник на старом кладбище. Если письма Торнберга будут найдены — обвинение считается доказанным. Приговор будет вынесен сегодня же.
Он стукнул жезлом. Члены Совета зашевелились, начали расходиться.
Торнберг, выходя, бросил на Геллу такой взгляд, что она поёжилась. Омэн шагнул к ней, встал рядом.
— Всё будет хорошо, — тихо сказал он.
— А если письма не найдут?
— Найдут. Я прослежу.
Он вышел. Гелла осталась одна.
•••
Час тянулся бесконечно.
Гелла сидела на скамье для свидетелей, смотрела на пустое кресло Торнберга и думала. О Кае. О его сестре. О том, что предательство не всегда чёрно-белое. Иногда оно серое, как туман, как тени, как человек, который хочет спасти близкого любой ценой.
Я поступила бы так же? — спросила она себя. — Предала бы друга ради сестры?
Ответа не было.
Когда час истёк, члены Совета вернулись. Лица у них были мрачные. Главный держал в руке стопку бумаг — старых, пожелтевших.
— Письма найдены, — объявил он. — Подлинность подтверждена магической экспертизой. Магистр Торнберг признаётся виновным в государственной измене, похищении, пытках и попытке кражи секретной формулы.
— Приговор! — потребовал кто-то из Совета.
— Лишение всех титулов и званий, пожизненное заключение в подземельях империи. Без права на помилование.
Торнберг закричал. Его уводили стражники, а он вырывался и кричал:
— Это не конец! Вы все заплатите! Вы и ваша студентка, и ректор, и весь ваш проклятый Дом Ночи!
Дверь за ним закрылась. Крик стих.
Главный повернулся к Гелле.
— Вы свободны, студентка. Ваша формула остаётся за вами — под контролем ректора. Но не вздумайте скрывать свои эксперименты впредь. Совет будет следить.
— Я ничего не скрываю, — ответила Гелла. — Я просто работаю.
Она подошла к Омэну. Он молча взял её за руку. В зале ещё были члены Совета, но ему было всё равно.
— Идём домой, — сказал он.
— Идём.
В карете по дороге в академию Гелла заплакала.
Не от горя — от облегчения.
— Всё закончилось, — прошептала она. — Торнберг в тюрьме. Кай получит ссылку. Моя формула осталась при мне.
— А я? — спросил Омэн. — Я остался при тебе.
Она прижалась к нему.
— Остался. И это главное.
Он обнял её.
— Дома я закажу ужин. И ты расскажешь мне про фиолетовую ампулу версии 7.5.
— Ты будешь слушать?
— Буду. Тени тоже.
Гелла рассме сквозь слёзы.
— Тени — мои фанаты.
— Тени — мои подчинённые. Но ради тебя они готовы стать фанатами.
Она поцеловала его в щёку.
— Я люблю тебя, Омэн.
— Я люблю тебя, ходячая проблема.
Карета повернула к воротам академии, и Гелла впервые за долгое время почувствовала, что будущее не пугает.
Она будет работать над формулой. Она будет жить с любимым. Она будет помогать даже тем, кто её предал.
Потому что она — алхимик-тактик. Она меняет правила игры.
Глава 29. Ночь в башне
Глава 29. Ночь в башне
Они вернулись в академию за час до заката.
Гелла не пошла в лабораторию — впервые за много дней. Не пошла в столовую. Она поднялась по винтовой лестнице в старую обсерваторию, которую Омэн называл «башней», и села на подоконник, глядя, как солнце тонет за горизонтом.
Здесь было тихо. Высоко. Ветры гуляли между зубцами стен, но в башне царил покой. На стенах висели старые карты звёздного неба, в углу лежал потрёпанный диван, на подоконнике — забытый кем-то бинокль.
Гелла сжалась в комок, обхватила колени руками и уткнулась в них носом.
Всё кончилось. Торнберг в тюрьме. Кай будет сослан. Формула моя. И Омэн рядом.
Почему же так больно?
Почему внутри пустота, будто что-то сломалось и не хочет склеиваться?
— Я знал, что найду тебя здесь, — раздался голос за спиной.
Она не обернулась.
— Откуда?
— Ты всегда идёшь туда, где высоко. Может, потому что сама летаешь в облаках.
— Я не летаю. Я падаю.
Омэн подошёл, сел на подоконник рядом. Не касаясь, но близко. Так, чтобы она чувствовала его тепло.
— Рассказывай.
— Не о чем.
— Гелла.
— Я не хочу говорить.
— Тогда молчи. Я посижу с тобой.
И он замолчал.
А она смотрела на закат, чувствуя, как из глаз текут слёзы. Тихие, беззвучные. Она даже не пыталась их вытирать.
Прошло, наверное, полчаса, а может, вечность. Солнце село, зажглись первые звёзды. Гелла всё сидела, глядя в темноту.
— Я боялась, что умру там, — сказала она наконец. — В подземелье. Не от пыток — от страха, что не успею сказать тебе… что я…
Она замолчала.
— Что ты? — тихо спросил Омэн.
— Что я люблю тебя. По-настоящему. Не как напарник, не как друг. Как… как женщина любит мужчину.
Она повернулась к нему. Её лицо было мокрым, глаза красными, но в них горел тот самый огонь, который он полюбил с первого взгляда.
— Я слышала тогда, — сказала она. — В лазарете, когда ты думал, что я без сознания. Ты сказал: «Я люблю тебя». Я слышала и боялась поверить.
— Теперь веришь?
— Верю.
Он взял её за руку.
— Гелла, я тебя никогда не предам. Никогда не оставлю. Никогда не позволю никому причинить тебе боль.
— Торнберг тоже так говорил.
— Я не Торнберг.
— Я знаю, — она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо. — Прости. Я просто устала.
— Не извиняйся. Ты имеешь право уставать.
Он обнял её, и она наконец заплакала в полную силу — громко, судорожно, выплакивая всё: боль пыток, страх похищения, обиду за предательство Кая, напряжение суда. Омэн молча гладил её по голове, прижимал к себе и что-то шептал — не слова, просто звуки, которые успокаивали лучше любых фраз.
Когда слёзы кончились, Гелла подняла голову.
— Я похожа на мокрую курицу?
— Ты похожа на человека, который выжил. А выжившие — самые красивые.
— Омэн… ты научился говорить комплименты?
— Это не комплимент. Это правда.
Она слабо улыбнулась.
— Поцелуй меня. Пожалуйста.
Он поцеловал — нежно, долго, осторожно, будто боялся сломать. Она ответила, прижимаясь к нему, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, вытесняя пустоту.
— Я люблю тебя, — прошептала она, когда они отстранились. — Я тоже люблю тебя. Слышала