— А если нет?
— Тогда я посажу его сам. Без Совета.
— Это будет преступлением.
— Это будет правосудием.
Гелла вздохнула. Она знала, что спорить бесполезно. Омэн был из тех, кто не отступал от своего.
— Ладно, — сказала она. — Верю тебе.
— Умница.
Он поцеловал её в висок.
— Идём. Завтра трудный день.
Они поднялись, отряхнулись и пошли в академию — вместе, плечом к плечу.
Тени за ними шептались, но теперь Гелла их не боялась. Они были друзьями.
Вечером, перед сном, Гелла достала из свинцового футляра новую фиолетовую ампулу — версию 7.5. Жидкость переливалась серебристыми искрами, но была спокойнее, чем раньше.
— Ты стабилизировалась, — сказала она ампуле. — Скоро я смогу тебя протестировать.
Ампула не ответила. Но Гелла почувствовала, что всё будет хорошо.
Она поставила её на место и легла спать.
Ей снился танец. Омэн вёл её по бесконечному залу, тени кружились вокруг, и не было ни войны, ни Совета, ни страха. Только они двое.
Глава 28. Утечка в Совете
Глава 28. Утечка в Совете
Заседание Совета ведьмаков было назначено на десять утра. Гелла встала в шесть, не выспавшись, но странно спокойная.
Она надела свою парадную форму — тёмно-синий мундир с серебряными нашивками, узкие брюки, высокие сапоги. В последний раз она надевала её на церемонию клятвы напарников. Казалось, что с тех пор прошла вечность.
— Волосы убери, — сказала Лисса, появившись на пороге её комнаты. — В Совете не любят растрёпанных.
— Они не любят меня в принципе, — ответила Гелла, но волосы собрала в строгий пучок.
Пояс с ампулами пришлось оставить — в здание Совета с оружием не пускали. Но Гелла спрятала в голенище сапога маленький скальпель и в карман мундира — фиолетовую ампулу в свинцовом футляре. Не для нападения. Для защиты.
— Готова? — раздался голос Омэна.
Он стоял в дверях — в парадном мундире Дома Ночи, чёрный, с серебряной вышивкой, на груди — знак ректора. Волосы собраны в низкий хвост. Лицо — непроницаемая маска.
Но Гелла видела, как поблёскивают его глаза. Он волновался.
— Готова, — сказала она.
— Идём.
В зале заседаний было тесно.
Все двенадцать членов Совета сидели на своих местах — полукругом, возвышаясь над центром, где стояло кресло для обвиняемого и скамья для свидетелей. В центре, за отдельным столом, восседал главный — старик с ястребиными глазами. Рядом с ним — секретарь с высоким ворохом бумаг.
Торнберг уже был там.
Он сидел в железном кресле, прикованный цепями к подлокотникам. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался цепким, злым. Когда Гелла вошла, он усмехнулся.
— Студентка Гелла, — произнёс главный. — Вы здесь как свидетель обвинения. Подойдите к скамье.
Гелла подошла. Омэн встал у стены, скрестив руки на груди — поддержка, которую нельзя было не заметить.
— Вы утверждаете, что магистр Торнберг похитил вас, подверг пыткам и требовал выдать секретную формулу?
— Утверждаю, — голос Геллы прозвучал твёрдо. — Он пытал меня хлыстом, угрожал вырвать ногти, посадить в клетку с крысами. Требовал передать ему чертежи «эйфирной деривации».
— Вы можете это доказать?
— На моём теле остались следы. Лекарь Корвин зафиксировал их. И моя мазь «Арника-форте» не смогла убрать шрамы за несколько дней.
Главный кивнул секретарю. Тот развернул медицинское заключение.
— Лекарь подтверждает: множественные гематомы, рубцы от удушения, ожоги магическим хлыстом. Студентка Гелла провела в лазарете пять дней.
— Это ничего не доказывает, — вскинулся Торнберг. — Она могла получить эти травмы на тренировках. Она — алхимик. Они постоянно взрывают что-то.
— Я не взрываю себя, — парировала Гелла. — Я взрываю врагов.
В зале прошёлся шепот.
— Тишина! — главный стукнул жезлом. — Магистр Торнберг, ваши показания?
— Она лжёт. Я не похищал её. Она сама пришла в моё поместье, просила помощи. Хотела, чтобы я спрятал её от Совета. А когда я отказался — она напала на меня. Ректор Дандарский ворвался в мой дом, убил охрану и сжёг поместье. Вот кто преступник!
Омэн шагнул вперёд.
— Я не убивал никого. Охранники выжили. Они дадут показания.
— Они подкуплены!
— А вы — подлец, — спокойно ответил Омэн.
Главный стукнул жезлом снова.
— Ваше сиятельство, сдерживайтесь!
— Я сдерживаюсь, — голос Омэна был ледяным. — Иначе этот человек был бы уже мёртв.
Следующим вызвали Кая.
Он вошёл в зал в серой арестантской робе, с закованными в кандалы руками. Он выглядел осунувшимся, постаревшим на десять лет. Увидев Геллу, он отвёл взгляд.
— Кай, вы — свидетель обвинения и одновременно — обвиняемый по делу о шпионаже, — начал главный. — Ваши показания могут смягчить приговор. Поэтому говорите правду.
— Я буду говорить правду, — голос Кая был тихим, но ровным. — Торнберг завербовал меня два года назад. Он обещал платить за формулы, которые я буду выкрадывать у Геллы. Он сказал, что формула «эйфирной деривации» нужна для спасения жизней. Я поверил.
— Вы лжёте! — крикнул Торнберг. — Я никогда не…
— Он дал мне аванс, — продолжал Кай, не обращая на него внимания. — Лекарство для моей сестры стоило бешеных денег. Я был слаб. Я согласился.
— А ваши показания против Геллы? Вы тоже передали их Торнбергу?
— Да. Он приказал оговорить её, чтобы Совет арестовал её. Тогда он мог бы выкрасть её из-под стражи и заставить работать на себя.
Тишина в зале стала абсолютной.
— У вас есть доказательства? — спросил главный.
— У меня есть письма Торнберга. Он был неосторожен. Они хранятся в тайнике на старом кладбище — склеп Ангела, третья плита справа.
Торнберг рванулся, цепи загремели.
— Это ложь! Он подставил меня, чтобы спасти себя!
— Допросите его под присягой, — сказал главный. — Отведите в камеру.
Стражники вывели Кая. Торнберг остался.
Главный повернулся к Омэну.
— Ваше сиятельство, вы были свидетелем похищения?
— Я был тем, кто спас Геллу из подземелья, — ответил Омэн. — Я видел её раны. Видел пыточные инструменты. Видел ампулы, которые Торнберг украл из её лаборатории и держал на столе как трофеи.
— Вы готовы поклясться своей жизнью?
— Жизнью Дома Ночи.
Шепот в зале стал громче. Клятва жизнью Дома Ночи означала, что Омэн будет проклят навечно, если солжёт. Так не рискуют даже