Тогда это было весело. Сейчас же ощущения были далеко не такими позитивными.
Демченко шёл первым, держа винтовку стволом вниз и внимательно осматривая пространство перед собой, благо шлем быстро подстроился под слабое освещение и выделял нужные ему детали, делая картинку более светлой.
— Чисто слева, — тихо сказал кто-то сзади, когда они прошли мимо ещё одного технического ответвления.
— Принял, — так же тихо отозвался Демченко, продолжая спокойно идти вперёд.
Они шли молча. Не столько из-за того, что он так приказал, сколько потому, что само это место не располагало к разговорам. Вячеславу каждую секунду казалось, что оно давит на него.
Он хорошо знал это чувство. Он вырос на станциях Внешнего Ядра вместе со своими родителями — сначала на «Кеплере-7», потом на орбитальной «Северной звезде». Отец постоянно мотался по контрактам, а мать вела учёт грузовых манифестов, будучи портовым диспетчером. Эти станции были его детством, так что он никогда не терялся в бесконечных металлических коридорах. Он, по сути, и не знал ничего другого. До того, как разругаться с родителями и назло отцу записаться в армию Федерации, молодой Вячеслав Демченко никогда не ступал на поверхность обитаемых планет.
Но даже на самых утилитарных станциях, где он когда-либо бывал — не важно, в дни его юности или уже после того, как он надел армейскую форму, он не чувствовал такой жуткой и давящей на плечи тяжести. Там, в его воспоминаниях, остались жилые отсеки с тесными переходами. Голоса за переборкой. Чей-то смех в общей столовой. Шаги по коридору в три часа ночи — когда кто-то шёл на смену или возвращался с неё. Мелочи, к которым привыкаешь и на которые не обращаешь внимания, пока они есть.
И которые становятся оглушительными в своём отсутствии, когда их нет.
Здесь же не было… ничего. Только лишь их собственные шаги, эхо от звука которых металось в узких переходах «Агенора».
— Лейтенант, — подал голос боец за спиной — Рейес, молодой, из последнего пополнения. — Долго ещё?
— Не долго, — сказал Демченко, не оборачиваясь, и быстро сверился с выведенной перед глазами картой. — Этот коридор выведет нас в административный узел подсистемы. Оттуда — прямо в технический комплекс. За ним уже идут сервисные туннели — они почти без поворотов выходят прямо к барабану.
— Почти, — проворчал кто-то.
— Ну, других вариантов у меня для вас нет, если конечно никто не хочет вернуться назад, — спокойно ответил Вячеслав. — Есть желающие?
Как это ни странно, но желающих не оказалось. Да и в целом больше вопросов не последовало.
Административный узел они прошли быстро — небольшое помещение с рядами тёмных мониторов и отдельными рабочими местами. А потом начался спуск.
Технический уровень уходил вниз пологими пандусами, и чем глубже они шли, тем сильнее менялся воздух. Броня сообщила ему об изменении влажности и присутствии органических примесей в нём. Идущие вдоль стен многочисленные трубы становились толще, разветвлялись и оплетали потолок густой сетью. Кое-где из стыков сочилась вода — не потоком, а просто медленными каплями, скапливаясь на полу грязными лужами.
— За каким чёртом здесь вообще рыбу разводить? — проворчал Орлов. — Колония. Люди прилетели работать, а не на курорт. Не могли что ли склады сухпайками забить, коли жрать хотелось?
— Если бы забили их нашими сухпайками, то лететь бы сюда не пришлось. Ещё лет десять назад бы все передохли от поноса, — фыркнул Демченко. — Я читал документацию по «Агенору» ещё на «Ганнибале». Колонии типа «Жилище» строятся для долгосрочного заселения. Люди приезжают сюда не на вахту — они здесь живут. Годами. Предполагалось, что проживут всю жизнь.
Он помолчал, оглядываясь по сторонам.
— Всё равно слишком жирно, — проворчал Рейес.
— Психологи ещё на этапе проектирования настояли, что для долгого пребывания нужна живая среда. Парки, водоёмы, животные. Вы их видели в барабане. Не для красоты, а больше для того, чтобы мозг не сходил с ума от постоянного пребывания в бочке из металла и под искусственным светом. Вот кому-то и пришла в голову мысль, что рыба в речке — это полезно для психики.
Орлов хмыкнул, но возражать не стал, хотя определённо имел собственное мнение относительно изнеженных гражданских.
Демченко и сам подумал о том, как мать иногда останавливалась у декоративного аквариума в коридоре жилого сектора «Северной звезды». Просто стояла и смотрела затем, как рыбы медленно плавали туда-сюда. Минуту, две. Он тогда не понимал зачем. Да и сейчас, если честно, всё ещё не понимал. Вячеслав в целом никогда не любил рыб.
Коридор тем временем стал уже. Потолок — ниже. Большая часть освещения здесь уже не работала, и только встроенные в шлемы приборы ночного виденья помогали им продвигаться вперёд без необходимости шарить перед собой руками. Трубопроводы гудели — низко, почти неслышно, скорее ощущалось, чем слышалось — где-то глубоко внутри ещё работали насосы. Система жила. Или по крайней мере делала вид.
Рейес негромко сказал что-то, но Демченко не разобрал ничего, кроме «грёбаное дерьмо».
За следующим поворотом коридор внезапно расширился — и они остановились.
Комплекс подстанции одной из систем жизнеобеспечения открылся перед ними сразу и весь — огромный, уходящий вверх на несколько ярусов, уставленный рядами резервуаров. Даже сейчас, в темноте, при свете редких ламп, было понятно, насколько это место огромное. Их взгляды то тут, то там выхватывали фрагменты — край резервуара, поблёскивающего мокрым стеклом, паутину труб под потолком, узкие мостки над рядами баков, металлические лестницы.
Резервуары были везде. Разного размера — от небольших инкубационных камер у входа, заполненных тёмной стоячей водой, до огромных демонстрационных бассейнов в центре зала, занимавших добрых тридцать метров в длину. Целая фабрика жизни, построенная ради того, чтобы люди в барабане могли смотреть на воду и слышать плеск живой рыбы.
На вкус непритязательных десантников — жуткое расточительство.
— Идём по мосткам, — приказал Демченко. — Держать дистанцию и не шуметь.
Они поднялись на мостки по ближайшей лестнице — металл чуть прогибался под ногами, решётчатый настил позволял видеть воду под собой.
Только вот назвать водой наполняющую бассейны мутную и грязную жидкость у них язык бы не повернулся. Демченко осторожно шёл и не смотрел вниз — смотрел вперёд, на противоположный конец зала, где должен был быть выход. Метров восемьдесят, не больше. Мостки шли прямо, изредка расходясь