Время появления преданий о Петре I и суздальском огурце, скорее всего, позднее: когда утвердилась огородническая слава суздальцев и возникла потребность в особой гордости за огурцы, ставшие местной достопримечательностью, тут и понадобилось найти некую историческую привязку. Патриотизм суздальских огородников требовал какого-то чудесного объяснения. А поскольку на данной территории уже бытовали предания, в которых фигурировала личность Петра, то сделать это было несложно. Постепенно рассказы о царе и суздальских огурцах дифференцировались: одни сформировались как предания, другие — как анекдоты. Суздальский огурец, по мнению горожан, стал известным с легкой руки Петра I, который дал делу ход своим одобрением. В таком сюжете нет ничего необычного — наоборот, предание или анекдот строятся в рамках традиции: Петр I везде руку приложил, вот и в Суздале нашел изюминку. Закономерна и подоплека «приезда» царя в Суздаль: «проверку делать». Перед нами традиционный образ радеющего за свое Отечество монарха, который по всей России ищет и находит что-то особенное, отличное от других. Петр здесь — обыкновенный человек, откровенный и правдивый в своих суждениях. Таким предстает он в преданиях архангельского цикла, а также в русских народных сказках и анекдотах.
Предания о Петре I и суздальском огурце носят бытовой характер. Народная фантазия неистощима, и прославление огурца доходит до невероятной истории, в которой якобы сам царь специально приезжает в город или едет мимо, его угощают огурцами, он хвалит их. При этом, по одной версии, он приезжает в город, как и другие цари: «В Суздаль даже цари приезжали, и Петр I. Ему огурцы суздальские пришлись по вкусу». Или: «Проезжал мимо Суздаля, захотелось ему огурцов. Принесли корзину огурчиков. Он очень довольный остался: хорошие огурчики — сочные, негорькие». По другой версии, Петр приезжает в Суздаль с помощником Меншиковым и неким немцем (не с Лефортом ли?) «делать проверку» в мужских монастырях. Петру понравились огурцы, и он похвалил находчивых монахов: «Ах, черти, вкусно!» Пришлись по душе огурцы и всегда сопровождающему своего государя Меншикову, он приказал приготовить «посылочку в дальнюю дорожку». А вот немцу стало плохо. Это и понятно: Меншиков — сподвижник царя, но свой, русский, а немец — все-таки чужой. Отсюда ирония и юмор: «целу дюжину съел, побежал в кусты».
Ехали царь Петр, его помощник был Меншиков, немец навроде купца. Ехали делать проверку. Монахи жили хорошо, сытно. Всего было у них: хлеб, масло, рыба, мясо. Царь спрашивает: «Почему едите хорошо, а в людях хвороба?» — «Бог дает». — «Ах так, идите работать!» Послал их просо сеять и собирать. Вот думают [монахи], как им откупиться-то. Решили: «Надо хорошо угостить, чего не ели». Один говорит: «Куженьку [56] с тележное колесо». Другой говорит: «Стерлядей и налима, уху». Третий говорит: «Дадим им огурцов». Все они [Петр I и его спутники] ехали летом. Огурцов им принесли, хлеба. Они поели. Царь Петр говорит: «Ах, черти, вкусно!» — и велел сажать огурцы в Суздале. Помощник говорит: «Положите посылочку на дорожку». Немец отказался. Немец целу дюжину съел, побежал в кусты. Вот огурцы суздальские — самые вкусные! [57]
Еще один зафиксированный вариант прославления суздальского огурца отличается от других местом действия: история происходит «в городе Петербург», а не в Суздале. Но, возможно, обозначая географию распространения, рассказчик хотел еще больше возвеличить суздальский огурец, а громкую победу над шведами сравнить со звуковым эффектом огурцов — громким хрустом при надкусывании.
Царь Петр напился в стельку на балу в городе Петербург. Утром просыпается: «Ох, как плохо…» Ну понятно. Тут генерал ему под нос рассолу и огурчика. А огурчики наши, суздальские. Генерал был любитель этого дела и говорит царю: «Хряпнем их, как шведа под Полтавой!» [58]
Суздальские предания о Петре I и его первой жене, незаконно сосланной в Покровский монастырь, получили в Суздале наибольшее распространение. Судьба опальной царицы, конечно, волновала суздальцев, и народная молва не обошла своим вниманием эту историю. Текст, опубликованный Иваном Федоровичем Токмаковым в 1889 году, дан в авторской обработке, но главное в нем — подтверждение существования в народе преданий о приезде Петра I в Суздаль («рассказывают еще») с толкованием причины этого приезда.
Рассказывают еще, что Петр I, проведав о жизни своей супруги от некоторых лиц, вознегодовал и поскакал в обитель. Он всячески пригонял так, чтоб явиться в монастырь невзначай, ночью, и захватить посетителей. <…> На рассвете Петр I въехал в Покровскую обитель. Всё засуетилось, забегало, всё оробело. Государь прямо бросился к брусчатым кельям царицы, застал на крылечке и в сенях разных богомольцев и богомолок, повелел водрузить колы да виселицы; после чего задал острастку всем остальным обитательницам монастыря, а в нем было более 200 человек. Проснувшейся царице не надо было спрашивать, кто приехал. Один взгляд на висельников — и она поняла, в чем дело [59].
Портрет Евдокии Федоровны Лопухиной, в монашестве Елены. Литография. П. Ф. Борель. 1855 г.
Российская национальная библиотека
По мысли информантов XX века, Евдокия Лопухина, точнее — «царица Петра», «законная жена», «прежняя жена» (имя Евдокии Лопухиной, как правило, рассказчики не упоминают), — жертва, невинно осужденная, и вполне естественно, что она противостоит Петру как женщина, отстаивающая свое право на любовь. Это выразилось в ее свободном выборе, кого и как любить. И мы видим, что это волнует исполнителя-рассказчика. Известные по делам «суздальского розыска» тайной канцелярии письма Евдокии Лопухиной свидетельствуют о ее сильной любви к Степану Глебову. Их нашли (хотя многое вызывает сомнение у историков) у Глебова при обыске. А вот при обыске у Лопухиной, учиненном в ее келье в Покровском монастыре, писем Глебова к ней не обнаружили. Стоит почитать тексты этих писем, чтобы понять, насколько они проникнуты глубоким чувством, которым природа наградила последнюю русскую царицу. В них нежность, забота, обеспокоенность. Даже если это подделка (есть и такая версия) с целью предъявить обвинения Лопухиной для окончательного низвержения, то очень умелая.
Вряд ли содержание писем Евдокии Лопухиной и само существование писем были известны суздальцам, хотя их и напечатали в специальном Манифесте, составленном по указанию царя по итогам розыска. Однако знание историй про Петра I и других исторических лиц того времени у суздальцев XX века явно не из книг. На это указывают и типичные отсылки исполнителей, принятые в устной традиции: «так