В своих завещаниях книготорговцы обычно оставляли наследство женам, детям и другим родственникам. Печатник Джон Рэстелл — он пережил де Ворда на пару лет и скончался в 1536 году — оставлял «дом в Сент-Мартинсе с моими станками, заметками и письмами, находящимися в таковом» жене Элизабет, сестре Томаса Мора. Неоднократное упоминание вдов в завещаниях людей этой профессии говорит о том, что женщины играли значительную роль в культуре ранней печати, хотя до недавнего времени историки предпочитали ее не замечать. Они не только продолжали вести бизнес, оставшийся от умершего супруга, но и были активными партнерами при жизни, что встречалось даже чаще. В 1630-х годах Анна Гриффин создала — как недавно выразился один ученый — нечто вроде «свободного сообщества вдов для совместной печати и публикации». В него вошли в том числе печатницы Мэри Доусон и Элизабет Перслоу, а также Джойс Нортон и Джоан Мэн, занимавшиеся торговлей книгами.
Но в завещании де Ворда родные не упомянуты. Его жена Элизабет умерла в 1498 году, еще когда они жили в Вестминстере, и в бумагах старосты церкви Святой Маргариты в Вестминстере есть отметка об уплате 6 пенсов за «звон в большой колокол по Элизабет де Ворд». В записях указано также, что в 1500 году умерла и была похоронена в церкви Джулиан де Ворд. Известно, что Винкин женился вторым браком: вскоре после смерти Элизабет он оплатил место в церкви для своей новой супруги («От жены Винкина за ее часть лавки» за 8 пенсов). Джулиан (Джулиана), видимо, и есть вторая жена печатника или, может, умершая в молодости дочь. Причиной смерти могла стать чума, распространявшаяся в 1500 году в Лондоне. Мы уже не узнаем этого, зато можем сказать, что профессиональное сообщество в какой-то степени стало для де Ворда оживленной и растущей семьей: подмастерья — сыновьями, коллеги-книготорговцы — братьями и дядями, кружившие вокруг мастерской переплетчики, операторы станков, слуги и другие печатники — близкими и более дальними родственниками. В качестве свидетелей завещания выступили преуспевающие люди, которых де Ворд долго и тщательно выбирал: успешный книготорговец Джон Турнер, богатый прихожанин церкви Святой Бригитты Джон Стадд, а также викарий той же церкви Хамфри Таун. От четвертого, Томаса Кука, теперь осталось только имя. Он на мгновение появляется из давно ушедшей эпохи и снова растворяется в ее чернильной тьме.
***
Многие дошедшие до нас экземпляры книг де Ворда испещрены пометками своих первых читателей. Это не случайно. Де Ворд был специалистом по руководствам, пособиям, компактным томам, которые люди могли с удобством носить с собой. Записи подобного рода — еще один способ сохранить историю книги, движущейся сквозь время. Замечания бывают очень оживленными, даже если полностью контекст нам не известен. Вот два небольших примера. «Плодотворные речения Давида, царя и пророка» [26] — сборник проповедей о семи покаянных псалмах, составленный Джоном Фишером, епископом Рочестерским, и напечатанный де Вордом «в год господа нашего 1508, 16 дня месяца июня» (он и здесь не смог удержаться от точного колофона). Некоторые экземпляры этой книги отмечены особой материальной заботой. Тот, что хранится в Британской библиотеке, напечатан не на бумаге, а на пергаменте и украшен золотым передним обрезом. В начале текста имеется частично читаемая пометка от руки: «Эта книга принадлежит сестре…» Дальше шло имя, но его явно хотели вымарать — так рьяно зачеркивали. Судя по всему, однако, владелицей и читательницей была одна из монахинь Сионского аббатства, совместного мужского и женского монастыря, основанного королем Генрихом V в Айлуорте на северном берегу Темзы. Аббатство славилось своей библиотекой, но впоследствии по приказу Генриха VIII его упразднили. Книгу заказала Маргарет Бофорт — как заявляет титульная страница, текст был напечатан «по убеждению и настоянию досточтимой принцессы Маргарет, графини Ричмонд и Дерби и матери нашего повелителя и господина короля Генриха V». Де Ворд благодаря посредничеству Бофорт наладил связи с монастырем и выпустил несколько книг с прицелом на эту конкретную обитель. Вот контекст того момента, когда безымянная для нас сестра открыла книгу и старательно указала себя в качестве владелицы.
Протестантские гонения, которые привели к ликвидации Сионского аббатства и, видимо, нашли отражение в вычеркивании имени монахини, также отражаются в пометках к экземпляру «Описания Англии» [27] 1502 года. Эта книга представляет собой смесь истории Британии по материалам, восходящим к Гальфриду Монмутскому, который жил в XII веке, и географических описаний из «Всеобщей хроники» [28] монаха-бенедиктинца Ранульфа Хигдена, умершего в 1364 году. Большой фолиант должен был рассказывать народу о его собственном прошлом и представлялся последовательной попыткой изобрести традицию и укоренить ее повторением. Хроника начинается от Адама и Евы и доходит до момента своего составления при короле Эдуарде IV (умер в 1483 году), однако центральным идеологическим пунктом является утверждение, что Брут Троянский, правнук Энея, около 1115 года до н. э. высадился на острове под названием Альбион, стал его первым королем и переименовал в свою честь в Британию. (Приятно отметить, что Брут проделал по морю путь от самой Трои и неожиданно выбрал первым портом назначения городок Тотнес.)
Экземпляр, который теперь находится в библиотеке Лондонского общества антикваров, особенно хорошо рассказывает о жизни этой книги в XVI веке. Страница за страницей он испещрен чернильными прямоугольниками, с заботой и последовательностью добавленными читателем, и похож скорее на отредактированный юридический документ.
В чем же дело? Чернила стирают или почти стирают каждое появление слова «папа» (римский), начиная с самого первого — Петра. Работа столь тщательная, что в ней читаются холодная ярость, внимательное и непреклонное стремление уничтожить память. Речь идет о первых годах протестантской реформации: 9 июня 1535 года Генрих VIII издал статут, требующий от подданных убрать из молитвенников любые ссылки на понтифика. Порча книг стала не проступком, а требованием закона. «Всяческие <…> используемые в церквях книги, — гласит статут, очень характерным для Генриха образом смешивая легализм и насилие, — в коих по своей наглости, горделивой суетности и заявляемой власти