В общем, дыма много, а огня не разглядеть. Зато можно сказать кое-что о мире, в котором работал Уайлдгуз. Книжную культуру Оксфорда, как лондонскую книжную культуру Винкина де Ворда, во многом начинали создавать иностранцы — особенно выходцы из Северной Европы, — и иногда обрывков информации в архивах хватает, чтобы набросать эскиз жизни в ту эпоху. Первый оксфордский печатник, известный нам по имени, — Теодорик Род из Кельна; он упомянут на экземпляре сочинения Аристотеля «О душе», напечатанном в Оксфорде в 1481 году. Стоит вспомнить и Бальтазара Черчъярда: кроме великолепного имени, можно сказать, что он был голландцем и работал в Оксфорде переплетчиком в 1520-х годах (в общем-то, и все). Фламандский переплетчик Гербранд Харкс довольно часто появляется в бухгалтерских документах колледжа, начиная с 1530-х годов, в качестве поставщика книг. Как многие переплетчики, нуждавшиеся в дополнительном заработке, он занимался еще и виноторговлей и вообще, похоже, имел долгую, но неровную карьеру. Харкс постоянно попадал в передряги. В 1577 году у него возникли проблемы с законом в связи с возвращением отданной в ломбард кровати (подробности туманны). В 1550 году он обвинил вдову Элизабет Клэр в клевете на свою жену (обвиняемая отрицала, что обозвала ту блудницей-еретичкой, но призналась в словах «лживая фламандка»). Наконец, в 1539 году он судился с мэром Оксфорда за то, что «в Великий пост съел вместе с семьей двадцать бараньих ног, пять говяжьих огузков и шесть каплунов». Звучит впечатляюще, но это не помешало Харксу — наверное, пополневшему — переплетать книги для Колледжа Магдалины в 1542 году и еще долго после того, а во времена правления Марии I Католички (1553–1558) устраивать у себя в подвале в Бакли-холле нелегальные встречи единоверцев-протестантов. Вот еще один пример интернационализма первых оксфордских книгоделов: Джон Торн, он же Иоганнес (Ганс) Дорн, родившийся в Альтштадте в Германии в 1483 году. Работать печатником он начал около 1507 года в Брауншвейге, а потом, ближе к 1520 году, переехал в Оксфорд и основал там небольшую лавку на Хай-стрит, занявшись книготорговлей и переплетным делом. (Его называют голландцем, однако в те времена слово Dutch могло означать жителя как Нидерландов, так и Германии, особенно говорящего на нижненемецких и нижнесаксонских диалектах, распространенных в обеих странах.) Мастерская Торна была открыта ежедневно, кроме воскресений, и располагалась в районе Оксфорда, где с XIII по XVIII век любили селиться переплетчики (до появления печати они работали с манускриптами). Район был сконцентрирован вокруг университетской церкви Святой Девы Марии на Хай-стрит, которая идет от моста Магдалины в Карфакс. Район был очень похож на двор собора Святого Павла в Лондоне, кишащий переплетчиками и прочими книгоделами. К середине XVI века почти все известные переплетчики сместились метров на пятьдесят южнее от Хай-стрит к Ориел-колледжу между Гроув-лейн и современной Кинг-Эдвард-стрит. Этот пятачок бурлил держателями таверн, врачами, аптекарями, портными и сапожниками. Именно там, в тесном пространстве для жизни и работы, обосновался Торн.
Все всех знают. Цветут сплетни, взаимная неприязнь, похоть. В 1529 году на жену Торна по имени Джоан подали в суд за клевету: она заявила, что настоящий отец Барбары, дочери Элис Хант, — магистр Байт, а не ее законный муж, цирюльник Джон. В качестве свидетелей выступила Энн Бартрам, ближайшая соседка Торна и супруга Ричарда-сапожника. Джоан проиграла и должна была уплатить 19 шиллингов и 6 пенсов штрафа и публично извиниться перед Элис.
Чудесным образом сохранился гроссбух Торна — 32 страницы учетных записей за большую часть 1520 года. Эта книга размером примерно 18 × 13 см в старой веленевой обложке хранится в архивах Колледжа Корпус-Кристи и содержит 1851 сделку, позволяя ощутить вкус жизни книготорговца. Мы уже не слышим, как в лавке Торна звенит звонок, сообщая о приходе и уходе клиентов, но его корявый почерк и иногда приблизительные суммы (в XIX веке редактировавший книгу Фальконер Мадан, помощник библиотекаря, с которым мы успели познакомиться выше, отмечает «прискорбное для делового человека отношение к половинам пенни») позволяют нам составить представление о перечне проданных за день книг. Во многом он похож на тиражи Винкина де Ворда: немало ходовых руководств по латинской грамматике Джона Стэнбриджа и Роберта Уиттингтона, теологические труды, богослужебные книги, проповеди, критика папы римского авторства Лютера, около 270 экземпляров произведений Эразма Роттердамского, включая его «Пословицы» и «Разговоры», горы баллад, азбуки, поваренные книги, рождественские песнопения и масса альманахов. Торн продал немало книг, отражающих растущий в 1520-х годах интерес к гуманизму с его любовью обращаться к классическим текстам за образцами красноречия и выразительного письма. Клиенты выходили из лавки Торна, сжимая в руках письма Цицерона и его же труд «Об обязанностях», «Естественную историю» Плиния и «Эклоги» Вергилия, произведения римского грамматика Авла Геллия. Высокое смешивалось с низким: полемика формирующего протестантства соседствовала с романами о Робин Гуде, дешевые сенсации — с эпистолами Цицерона. Все это было переплетено в велень, пергамент или кожу либо вообще продавалось без переплета. Некоторые книги были новыми, другие — подержанными. Встречались и дорогие издания, но почти половина ушла за 6 пенсов и меньше, нередко за всего один-два. Последние сохранились хуже всего. Часто их скрепляли ненадежно — например, прошивали по краю всю стопку листов вместе с обложкой. Большинство книг были на латыни, хотя попадались и на английском. Многие классические труды привозились из-за границы — видимо, Торн покупал их во время регулярных поездок по Европе. В этом смысле маленькая книжная лавка 1520-х годов, примостившаяся в тесном районе Оксфорда, тянула «усики» по всему континенту. Хотя власти пытались ограничить приток иностранной рабочей силы (как мы видели в первой главе, иммигрантам по закону 1534 года нельзя было торговать книгами в розницу, а импортировать переплетенные книги запрещалось вовсе), квалифицированные специалисты в той отрасли все прибывали из-за рубежа в большом количестве. Особенно это движение усиливалось в периоды кризисов: так, в результате религиозных войн 1560-х годов из Франции в Англию перебрались переплетчики-гугеноты. Фалконер Мадан прекрасно рассказывает о Торне, хотя, наверное, упускает эти заграничные связи:
Мы видим его как в тумане. Он сидит в своей лавке, готовый принять любого посетителя. Для людей с легким сердцем и не менее легким кошельком у него есть баллады и альманахи, для монахов — портифории [карманные молитвенники-бревиарии] и миссалы. Есть и солидные тома с комментариями <…> — для тех, кто сможет их унести.
***
Стопка из десяти книг, которую принесли в мастерскую Уайлдгуза в февральский день 1623 года, отражает ровно этот описанный выше интернационализм и подчеркивает относительную маргинальность английского в качестве языка литературы. Восемь томов до сих пор находятся в Бодлианской библиотеке,