Зачем была нужна вся эта смесь заботы и насилия? Дело в благочестии и странной разновидности библейской учености. Сегодня нам это может напомнить скорее очень аккуратно написанное письмо с требованием выкупа или обложку Sex Pistols. Создательницы стремились достичь гармонии: вырезками, перестановками и клеем упорядочить четыре разных повествования евангелистов о жизни Иисуса. Мэри и Анна делали книгу (не писали, а скорее строили ее), которая обнажала, а затем примиряла «согласия и разногласия», как сказано на титульной странице одной из них, между евангельскими историями, предлагала взамен связный нарратив, «усвоенный и упорядоченный».
О том, как это выглядело на практике, можно судить по фрагменту «Гармонии», изготовленной в 1634-м и доставленной Карлу I годом позже — за семь лет до того, как он прискачет в Литл-Гиддинг во второй раз. Теперь этот внушительный том хранится в Британской библиотеке. Его действительно едва может поднять человек: не пособие для верующего, а скорее садовая мебель. Над этим листом трудились Мэри и Анна. Это 13-я из 150 глав «Гармонии», озаглавленная «Крещение, проповеди, пища и одеяние Иоанна». Собранный заново текст повествует об Иоанне Крестителе, его споре с фарисеями, а также моменте, когда он предрекает, согласно Луке: «Идет сильнейший меня, у которого я недостоин развязать ремень обуви».
Чтобы сделать главу, Мэри и Анна подобрали тексты об этом событии: оно упомянуто в Евангелии от Матфея (глава 3, стихи 1–12), Евангелии от Марка (глава 1, стихи 1–8) и Евангелии от Луки (глава 3, стихи 1–18). Потом они взялись за ножницы и ножи, разрезали все три рассказа и расположили текст на странице в двух форматах. «Сравнение» слева представляет собой три выровненных столбца с параллельным текстом Матфея, Марка и Луки, которые читатель может просматривать в поисках различий и сходств. В «Композиции» слова трех евангельских описаний Иоанна Крестителя переплетены и образуют сплошной, непрерывный фрагмент прозы: из трех изложений получилось гармоничное единство. Очень мелкая работа требовалась для создания связности: иногда вырезать приходилось даже отдельные слова, пытаться подцепить крохотные кусочки бумаги, терпеть застывающий на кончиках пальцев клей, раздраженно искать перевернувшееся на клочке слово. Но ведь это не просто текст — это текст о жизни Спасителя.
В самом начале, рядом с первым The, едва можно разобрать буквы Mr. в верхнем индексе. Они означают, что дальше идет текст Евангелия от Марка. В начале второго, главного, абзаца на несколько строк ниже стоит буква L. (Лука), хотя из этого Евангелия взято всего одно слово Now. За ним идут слова Матфея (M.) — «В те дни», — а потом опять Луки: «В пятнадцатый же год правления Тиверия кесаря». «Композиция» таким образом соединяет тексты в единое целое, но оставляет маленькие редакторские отметки, чтобы указать источники его частей. Это новый порядок, но он помнит о порядке старом.
***
Мэри (1603–1680) и Анна (1605–1639) Коллетт были старшими из шестнадцати детей, родившихся в браке Сюзанны и Джона Коллеттов. Сами они принесли обет безбрачия и всю жизнь прожили и проработали в Литл-Гиддинге. В 1632 году, когда старшая Мэри, «матриарх» общины, стала слишком слаба для продолжительных религиозных дискуссий и образовательных дел, младшая Мэри, ее внучка, которая часто надевала «серые монашеские одеяния», взяла эту роль на себя. Посетителей Литл-Гиддинга поражала ее тихая харизма, особенно расцветшая после смерти Николаса в 1637 году. Поэт Ричард Крэшо, учившийся в 1630-х годах в Кембридже, часто здесь гостил. Ему нравилось присоединяться к ночным медитациям, и, кажется, он был платоническим поклонником Мэри. В 1620-х годах Николас устроил для нее, а может и для Анны, обучение у дочери одного кембриджского переплетчика. «Гармония» 1642 года в пурпурном бархатном переплете с затейливым тиснением, в которую так всматривался Карл I, свидетельствует о ее мастерстве. Давно утверждают, что хранящийся в Британской библиотеке экземпляр «Образа королевского», книги 1649 года, оправдывающей правление Карла I сразу после его казни, тоже переплела Мэри Коллетт.
Различим и голос Анны, хотя для этого нам придется прислушаться внимательней. Архив «Бумаги Ферраров», который находится в Колледже Магдалины в Кембридже — там же, где можно познакомиться с Библиотекой Пипса, — содержит 2280 плюс еще около 600 непереплетенных печатных документов, где говорится об истории этого семейства примерно с 1590 по 1790 год. В XIX веке к архиву почти не обращались, но в XX веке он постепенно был каталогизирован, процесс занял более пятидесяти лет. В основном он состоит из переписки, в частности Николаса Феррара с Лондонской виргинской компанией, но есть там и корреспонденция Анны Коллетт.
В основном она писала своему дяде Николасу. Он называет ее «моя дражайшая Нэн», она же обращается к нему «дорогой и вечно уважаемый дядя и отец мой, ибо это имя [отец] вы заслужили, и я упоминаю его с большой привязанностью». Она вообще много говорит о долге, благодарности, обязанности ежедневно выражать признательность, не чужда самоуничижению («Но я не осмелилась бы доверять собственному суждению в столь весомом деле») и склонна аккуратно вписываться в иерархию, какой явно ожидает Николас.
Позвольте же мне, прошу, предложить Вам эти грубые [то есть невежественные, неученые] строки как малое выражение скромной благодарности, которую я ежедневно испытываю, осознавая, сколь многим обязана вам за ту великую доброту и множество благ, коими вы соизволили так щедро одарить и осыпать меня, совсем недостойную и малой их доли.
Это отрывок из письма, датированного 13 ноября 1626 года, а 9 ноября 1629 года Анна подписывается: «Ваша самая обязанная дочь, всегда в вашем распоряжении, Анна Коллетт». Сложно не почувствовать сомкнувшиеся психологические стены.
Можно было бы ожидать, что Анна станет трепетать и стушуется перед лицом харизматичного и властного дяди, однако этого не произошло. В ее бесконечных недвусмысленных декларациях пассивности («Мой уважаемый отец, <…> ваша мудрость и сознательность будут по Божьей милости моим проводником и властелином») есть что-то трогательно парадоксальное. В конце «Укрощения строптивой» Шекспира, написанного, как предполагается, в начале 1590-х годов, Катарина произносит перед своим будущим мужем Петруччо длинную тираду о долге, отрекаясь от собственной же говорливой и остроумной независимости и проповедуя молчаливую покорность: «Муж — повелитель твой, защитник, жизнь, глава твоя…» О приверженности тишине и скромности Катарина разглагольствует на 44 строках, клятва прожить жизнь в тени превращается в центральную сцену пьесы, а слабости посвящена вдохновляющая речь. Ирония становится очевидной. Анна в письмах совсем не шутит, но при этом она тоже нашла способ самовыражения — не выделяясь, играя по правилам, она сумела говорить своим голосом.
Сквозь положенную женщине того времени благочестивую скромность и духовную преданность проглядывает сильная личность, когда в 1631 году племянник Николаса Артур Уоденот решил просить ее руки. Анна сказала браку твердое «нет», хотя и облекла свой ответ в слова покорности и подчинения.
Что касается условий моей жизни, я нахожу в