Многие гравюры в Колледже Магдалины снабжены рукописными заметками, обычно сделанными Николасом или Джоном Феррарами. Читая их, можно вслушаться в разговоры 1630-х годов на тему покупки, упорядочивания и подбора иллюстраций. На обороте «Поклонения волхвов» по рисунку Иоганна Страдануса Джон Феррар написал такой перечень требований:
Пришли мне книгу Страдануса о евангельской истории, и особенно если найдется рука ангела, являющегося Захарии. А если ничего такого не будет, непременно пошли мне книгу о деяниях Христа в храме: она выполнена в архитектурной манере, с черными гравюрами. Ты уже мне ее отправлял, но я вернул, потому что у меня самого была такая, но сейчас я присмотрелся к своему экземпляру и вижу, что в нем недостает первого листа — как раз где ангел является Захарии, а тот потом выходит к людям и не может говорить. Если не сумеешь отыскать иллюстрацию отдельно — а из всей книги мне нужна она одна, — обязательно пришли мне книгу целиком. У меня еще будет повод использовать истории такого рода и картины, если есть другие, где она представлена на гравюрах в различных формах. Чем больше разнообразия в этом и во всех остальных отношениях, тем лучше. Для моих целей весьма полезно иметь изображения разного рода и формы, как малые, так и покрупнее. Очень прошу обратить на это внимание, когда отправляешь мне картины: чем разнообразнее — тем лучше.
Письмо гудит целеустремленностью, активностью, намерением, мыслями о производстве. Джон очень конкретен и хочет определенную сцену: «Иллюстрация отдельно, из всей книги мне нужна она одна». Если не получится достать желаемое, он поручает «прислать книгу целиком». Ему хочется иметь и другие аналогичные гравюры. Он накапливает ресурсы, а здесь «чем больше разнообразия — тем лучше», особенно если «изображения разного рода и формы, как малые, так и побольше».
Благодаря встроенным иллюстрациям — часто это были работы антверпенских печатников и граверов XVI века — «Гармонии» приобретали не только красоту, но еще и явный уклон в католицизм, а значит, становились сомнительными и даже подрывными книгами в условиях горячих политико-религиозных дебатов 1630-х годов. Это было десятилетие, когда Уильям Лод, архиепископ Кентерберийский, продвигал возвышенные церемонии, которые многим казались тогда романизацией богослужения. И действительно, Литл-Гиддинг показывает один из важных аспектов начала Нового времени в официально протестантской Англии — сохранение некоторых форм католической религиозной жизни. Один критик в 1641 году назвал общину арминианским женским монастырем. В 1634 году местный старший адвокат послал молодого юриста по имени Эдвард Лентон разобраться, верны ли слухи о католических предрассудках, а Джордж Герберт сетовал на «подозрения, злословие и насмешки, которыми осыпают их светские люди». Одобрительный визит в 1642 году Карла I, получившего надлежащие ответы на все вопросы, проходил в обстановке подобных слухов. Николас Феррар сам бывал объектом жарких спекуляций: по словам одного современника, его «словно рвали на куски дикими лошадьми и давили между двумя мельничными жерновами противоречивых слухов: он представал то папистом, то пуританином». Когда на смертном одре Феррар приказал сжечь свои нечестивые книги («комедии, трагедии, любовные гимны, героические поэмы и другие подобные вещи»), костер, который поднялся в ночное небо Литл-Гиддинга, казалось, подтвердил подозрения, что он был колдуном и продал душу дьяволу, как доктор Фауст Кристофера Марло, восклицавший: «Лишь магия, лишь магия желанна».
***
Литл-Гиддинг не был подпольной католической ячейкой, как боялись и, возможно, фантазировали пуритане. При всей своей уединенности посреди полей это место было тем не менее средоточием деятельности, жужжащей фабрикой текстов. Туда и обратно поступали различные товары, — причем не только гравюры и материалы для изготовления книг, — часто передаваемые безымянными слугами («Что касается пирога и каплунов, полагаю, их лучше отправить им с посыльным»). В 1627 году Феррар написал «своей дражайшей матери» перечень вещей, которые следует доставить «к полудню в субботу». Среди всего прочего там были «старый плащ, несколько стаканов <…> инжир, миндаль, чернослив, <…> зашитая в холст голова сахара <…> и требник в синей бархатной обложке». Часто встречались и более книжные заказы: «по бутылочке красных и черных чернил», «маленькая коробка с <…> несколькими буквами или [печатными] символами [и] <…> типографская краска, которую наносят кожаным мешочком». В июле 1633 года был даже заказан «пресс» — судя по всему, речь о печатном станке или, возможно, того рода переплетном станке, которым мог владеть Уильям Уайлдгуз. В последнем случае им прижимали бы страницы, наклеив на них гравюры и фрагменты текста. В дошедших до нас письмах упоминаются и родственники, которым поручалось искать в библиотеках кембриджских колледжей и лондонских книжных лавках Библии и гравюры для последующего использования в Литл-Гиддинге. В Лондоне работал Артур Воденот, племянник Николаса. Он был золотых дел мастером и жил «Под гроздью винограда» на Фостер-лейн, недалеко от Голдсмитс-холла. Он служил кем-то вроде главного столичного агента Литл-Гиддинга: посылал одно письмо за другим, описывая свои неутомимые попытки добыть для дяди желанные материалы. «Вчера был в Печатном доме, — сообщал он, например, в 1632 году, — и понял вдруг, что Библия прямым шрифтом завершена». Другой родственник Ферраров, Роберт Мейплтофт, был членом кембриджского Пембрук-колледжа и капелланом у борца с пуританством Мэтью Рена, сначала епископа Норвичского, а затем епископа Или. Он также регулярно искал материалы, и его письма полны свежих новостей издательского мира: «Самая изящная латинская Библия — Вульгата нужного вам размера — сделана Джонсоном из Амстердама в 1632 году». Мейплтофт особенно хорошо умел прочесывать кембриджские библиотеки на предмет книг, которые помогут работницам Литл-Гиддинга сделать «Гармонии» лучше. В 1635 году, когда Мэри и Анна трудились над «Гармонией четырех Евангелий», он сообщил о найденных книгах, в том числе «Евангельском согласии четырех евангелистов» [42] 1631 года авторства Гвидо Террены из Перпиньяна, которое «идет путем сравнения, приводя полные тексты всех евангелистов один за другим и комментарии к ним».
Люди, думающие об истории книги, — а мы с вами относимся к таковым, — привыкли связывать рождение печати с появлением некоего постоянства, с введением единообразия в текучую средневековую культуру манускриптов. Поэзия Джона Донна 1590-х и начала 1600-х годов существует в хаосе рукописных вариантов отчасти потому, что сам автор был в ужасе от того, как печатные издания достигают читателей, не понимающих сложной и обычно сладострастной иронии.