***
Но мы еще не вполне ответили на вопрос «Зачем?». Почему члены англиканской религиозной общины решили вдруг резать Библии на части? Как нам осмыслить этот вроде бы разрушительный акт с позиций XXI века, когда уничтожение религиозных книг (примером может быть сожжение в 2012 году Корана протестантским священником Терри Джонсом из флоридского Гейнсвилла) стало сильнейшим культурным табу? В романе Томаса Харди «Джуд Незаметный» Сью сделала «новый Новый Завет»: разрезала все послания и Евангелия в отдельные брошюры [это слово произошло от французского brocher — «накалывать, скреплять»], переставила их в том порядке, как они были написаны, и поручила переплести. «После этого книга стала вдвое интереснее и понятнее», — сообщает она. «Гм!» — произнес Джуд, почуяв в этом что-то кощунственное. Подобную реакцию можно было бы ожидать и от нашей культуры в целом. Так что происходило в Литл-Гиддинге?
Отчасти ответ на эту загадку кроется в природе протестантизма XVII века. Верующих поощряли читать Библию самостоятельно, бороться с каждым словом, листать страницы и находить их смысл, вступать в полемику с текстом. Как отмечает историк книги Джулиет Флеминг, печать «может <…> материализовать мысль более плотно». И поскольку протестанты были сторонниками взаимодействия с текстом не абстрактным, а воплощенным в книге, которую держит читатель, и понимали чтение как схватку, рассказы в благочестивых трудах часто описывают этот процесс сверхчувственно, на грани эротики. Излагая туманную историю написания посмертно изданного в 1648 году «Руководства по личной набожности» [43] Ланселота Эндрюса, епископа Уинчестерского, Ричард Дрейк проводил связь не только между благочестием и физическим контактом с бумагой, но и, что удивительно, между благочестием и пятнами и отметинами. Должное религиозное взаимодействие с текстом оставляет беспорядок.
Если бы вы увидели оригинал этого манускрипта, осчастливленный славными своими изъянами, испачканный его праведными руками и смоченный покаянными слезами его, вы вынуждены были бы признать, что такая книга не может принадлежать никому иному, как чистому, подлинно верующему человеку.
«Испачканный его праведными руками». Какое чудесное описание религии небрежного обращения с книгой и парадоксальной убежденности, что чистая вера оставляет свой след! Именно в такой культуре искусно резали, переставляли и склеивали книги в Литл-Гиддинге. «Знать Библию в век печати — это умело обращаться с ее кусочками», — метко замечает историк искусства Майкл Гаудио.
Но аппликационные «Гармонии» говорят нам кое-что важное о книгах XVII века в более общем смысле. Выше я отмечал, довольно нервно, что печать часто ассоциируется с идеей зафиксированного, стабильного текста. Ранние труды ученых, внесших большой вклад в формирование истории книги как дисциплины (например, «Печатный станок как фактор перемен» [44] 1979 года Элизабет Эйзенстайн), объясняют, почему печатный станок смог создать стабильный литературный памятник нового рода. В этом есть много правды, однако впечатляющие коллажи Мэри и Анны Коллетт заставляют нас сделать важную оговорку. Их «Гармонии» доказывают, что — при всей новообретенной стабильности печатной книги — начало Нового времени было отмечено культурой глубокого библиографического непостоянства, позволявшей (среди других проявлений книжной текучести) спокойно работать ножницами над печатными изданиями. Вырезание было элементом вполне повседневного чтения — не скандалом и не разрушением, а обычной реакцией, способом, которым предполагалось использовать книги. Напечатанный в 1650 году «Краткий и легкий альманах на этот год» [45] Джона Уайта, своего рода настольный ежедневник того периода, даже требует от читателя вырезать целый календарь за 1650 год и пользоваться им где-нибудь еще: «в вырезанном виде он уместится в любую учетную, настольную или иную книгу». В другом похожем альманахе, «Эфемериде Паркера» [46] 1710 года, читатель пришивал к корешку книги бумажное колесо, вырезанное из печатной страницы. Вращая его, можно было получить актуальный астрологический прогноз и узнать, является ли сочетание «хорошим, <…> посредственно хорошим, <…> очень хорошим, <…> очень плохим, <…> самым превосходным, <…> плохим <…> [или] наихудшим». Вырезание здесь становится обыденным способом модификации книги. Известно, что с самых первых лет печати, еще в конце XV века, читатели вырезали ксилографические медальоны, буквицы и иллюстрации, чтобы вклеить в благочестивые тексты, например псалтыри и молитвенники. Подобных вклеек полон манускрипт «Большой лондонской хроники», созданный около 1504 года лондонским олдерменом Робертом Фабианом. Такое средневековое микс-медиа. Читатели брались за ножницы, чтобы избежать трудоемкого переписывания, чтобы сжать текст и спастись от потопа печатных книг (который Роберт Бертон в своей «Анатомии меланхолии» называет обширным книжным хаосом и смущением), чтобы расширять и переформатировать текст, чтобы создавать пространство для заметок на полях, чтобы убирать подцензурный материал, особенно ссылки в молитвенниках