Когда смотришь на эти страницы, почему-то захватывает дух. Гибсон использует все, что только может добыть, чтобы произвести текст, звенящий его особенной смесью отчаяния и непокорности. Но еще его готовность делать вырезки очень хорошо отражает тот факт, что связная, переплетенная, неаннотированная и цельная печатная книга, к которой прикована современная книжная культура, тот идеальный издательский оригинал, заставляющий аукционеров ерзать на месте, не был пока доминирующим средством передачи текста. Книга займет сегодняшнее положение благодаря культовым изданиям вроде «Фолио» Шекспира и Джонсона, и это, конечно, станет одним из важнейших и самых громких нарративов литературной культуры XVII века: мы уже видели роль Уильяма Уайлдгуза в таких преобразованиях. Я, безусловно, не хочу отрицать этот сдвиг, сносить его металлическим шаром ревизионизма по принципу «все или ничего». Однако в начале Нового времени представление, что, по словам Джулиет Флеминг, «произведение и книга совпадают» (то есть одно литературное произведение равняется одному физическому объекту), очень долго не было аксиомой. Книга не стала пока ни исключительным, ни, наверное, даже преобладающим средством передачи текста (существовали рукописи, письма, одностраничные баллады, не говоря уже о надписях на стенах, окнах, тарелках и предметах мебели) и в качестве материальной формы легко поддавалась переработке. Книги обычно продавали без переплета: несколько брошюр можно было переплести в одно издание позже и создать новую целостность сложных сборников, где один физический объект содержит многочисленные короткие тексты, начавшие жизнь в виде отдельных публикаций. Читатель мог добавить к печатному тексту пустые страницы, чтобы было место для заметок от руки. Некоторые книги для этого специально печатали с очень широкими полями: таковы, в частности, экземпляры трактата «О землевладении» Томаса Литлтона, изданные в 1591 году и хранящиеся теперь в Шекспировской библиотеке Фолджера. Их огромные поля делают печатный текст отправной точкой для продолжительной работы пером. «Добавь в меня заметки!» — приглашает трактат.
В той культуре печатная книга была менее определенной формой и не настолько бесспорным материальным объектом, как мы могли бы ожидать. Вырезание благочестивых страниц не обязательно считалось таким проступком, каким его начали воспринимать в последующие периоды. «Для священных предметов особенное счастье, — замечает упомянутое издание Ланселота Эндрюса, — когда их улучшают использованием».
Для многих читателей начала Нового времени вклад в чтение, знание, мысль выражался не фетишизацией книги, убранной в ящики или стоящей за закрытой дверцей. Читать — значит делать пометки, аннотировать, менять переплет или формат, что-то переставлять, вырезать. Можно видеть в Мэри и Анне Коллетт тихих и прилежных племянниц, едва заметных за своим властным дядей. Но можно воспринимать их и как радикальных создательниц книг, чутко осознающих удивительный потенциал непостоянства, содержащийся в современных им печатных изданиях. Мы видим эту приверженность переосмыслению в последней главе «Евангельской гармонии», сделанной для Карла I в 1635 году из разрезанных изданий английской Библии, а также широкой гаммы антверпенских благочестивых гравюр.
Апостол Матфей на этой гравюре пишет свое Евангелие и поворачивается лицом к показывающему что-то ангелу. На переднем плане стоит стол с письменными принадлежностями: песочными часами, закрытой книгой, пером в чернильнице, а также открытой книгой. Текст в ней, кажется, и находится на странице, и парит над ней. Он повернут не так, как писал бы его Матфей, а в удобном для читателя ракурсе. На увеличенном изображении можно прочесть: «Я с вами во все дни до скончания века. Аминь». Это заключительные строки 28-й главы Евангелия Матфея — тот момент, когда воскресший Иисус призывает последователей нести его слово и «научить все народы». Евангелист как бы делает сразу два дела. Он оборачивается на ангела будто за вдохновением (намек на то, что работа еще не завершена) и показывает нам законченное повествование, завершенный текст.
Этот образ Матфея построен вокруг гравюры, которую спроектировал Питер де Йоде, выполнил Эгберт ван Пандерен и издал Теодор Галле. Изображения Матфея, пишущего Евангелие, часто встречались в начале Нового времени: можно вспомнить, например, картину «Святой Матфей и ангел», написанную Караваджо в 1602 году. Однако Мэри и Анна Коллетт превратили этот образ в восхваление работы над книгами в стиле Литл-Гиддинга. С пера апостола словно чудом стекает печатное слово — вырезанное и приклеенное в другом месте, обращенное к нам, читателям. В буквах, плывущих над поверхностью книги, есть что-то божественное: фраза «я с вами во все дни» парит над материальным миром, даже если она определенно сделана с помощью бумаги и клея. Имя Матфей связывали с латинским manus и греческим θεός — «рука Бога», поэтому последняя глава Мэри и Анны Коллетт переосмысливает легендарный момент написания Евангелия, представляет его плодом ножей и ножниц, а не пера и чернил.
***
Однажды в понедельник в 1936 году Томас Стернз Элиот после обеда покинул Кембридж, где по поручению Джона Мейнарда Кейнса принимал защиты докторских диссертаций, и совершил загородную поездку на 30 миль в Литл-Гиддинг. Прогноз в The Times предвещал ветер, дождь и холод, однако день оказался «просто очаровательным» — сложно поверить, что Элиот употребил такую фразу.
Положение 47-летнего поэта в английской литературе было уже, по словам критика Фрэнка Кермоуда, высоким и прочным. «Бесплодная земля» вышла 14 лет назад, основанный им журнал The Criterion теперь определял вкусы и публиковал ведущих писателей начала XX века: Эзру Паунда, Вирджинию Вулф, Уистена Хью Одена, Уильяма Батлера Йейтса.
Автомобиль гремел по сужающейся, усыпанной цветами дороге, ведущей к церквушке со скучным фасадом. Элиота сопровождал кружок энтузиастов Литл-Гиддинга. Ученые англиканцы набились сюда как сардины в банке: среди них был Хью Фрейзер Стюарт, декан Колледжа Магдалины и исследователь французского философа XVII века Блеза Паскаля, а также Бернард Блэкстон, член Колледжа Святой Троицы, который годами рылся в бумагах Литл-Гиддинга.
Элиот решил посетить этот дом и церковь отчасти из-за своего обращения в англиканство: девятью