Тем пуансонам пришлось поездить по свету. Когда Баскервилл в 1775 году умер, его жена Сара продала их за 3700 фунтов (сегодня это около 325 000 фунтов) французскому драматургу Бомарше — автору «Севильского цирюльника» и «Женитьбы Фигаро». Бомарше благодаря им напечатал прославленное 168-томное издание Вольтера. После этого пуансоны путешествовали по Франции подобно запыленному, загорелому герою плутовского романа, а потом на много лет, кажется, совершенно исчезли из виду. Они перешли семейству Дидо — печатникам, резчикам пуансонов и издателям, — а от них шрифтолитейному заводу Deberny et Peignot. Наконец, в 1953 году директор этого предприятия Шарль Пеньо с большой помпой, звоном бокалов и рукопожатиями послов и вице-канцлеров подарил их Кембриджскому университету, где Баскервилл с 1758 по 1766 год с пользой, но без финансового успеха трудился университетским печатником (сам он называл тот период оковами). Восхитившись щедростью Пеньо, покорившей Ла-Манш, давайте закроем глаза на то, что в наборе не хватает нескольких пуансонов и вообще нет матриц.
Итак, пуансоны лежали когда-то в руках Баскервилла и стали источником литер для книг, которые впоследствии, как писал историк Томас Маколей, «изумили всех библиотекарей Европы». Эти предметы не вполне позволяют нам перенестись обратно в 1750 год, однако сами они преодолели века, чтобы встретить нас сегодня, и кажется, что путешествие сквозь время оставило след на их прохладной и солидной тяжести.
***
Значимость Баскервилла можно описать вполне понятными словами. В книгопечатание он пришел поздно и выпустил первую книгу в возрасте около 50 лет. До этого карьерный путь его был извилистым, но не лишенным изобретательности: современник, бирмингемский историк Уильям Хаттон, называет его сыном гениальности, отмечая, впрочем, что он «не был обучен какой-либо профессии». Начинал Баскервилл учителем чистописания. Потом он стал одним из самых первых в английском Мидленде специалистов по джаппанингу — особой технике покрытия металлических изделий и мебели лаком или эмалью, позволяющей получить красивую черную или черепаховую поверхность, имитируя обожаемые публикой XVIII века предметы, которые привозила Британская Ост-Индийская компания. Баскервилл «ласкал добродетель, где бы ни находил ее» (снова Хаттон) и поэтому, опираясь на опыт декоративной работы с металлом и умение изящно писать, обратился к печати. Уже освоенные смежные навыки хорошо проявили себя в книгах, которые он создал.
Баскервилл достиг всестороннего библиографического совершенства. Его черная типографская краска сияла несравненно, потому что он подмешивал в нее сажу от ламп паяльщиков и стеклодувов, вдобавок она быстро сохла и позволяла сразу же печатать на обратной стороне листа. Бумага его была гладкой и сияющей благодаря секретной методике горячей прессовки. Баскервилл наслаждался этой тайной и, вероятно, разработал свой способ непосредственно на основе приемов лакировки. Он даже усовершенствовал механику печатного станка. Но центральное место среди его достижений занимает типографский дизайн: форма букв, которые он сам спроектировал и отлил, а также создание эстетики чистоты и простора, продолжающей определять книжное производство и в наши дни.
Книги, напечатанные Баскервиллом, — это классика, строгий канон и, по его собственному мнению, совершенно незаменимое собрание трудов: Вергилий, Гораций, Ювенал, Лукреций, Теренций, Ариосто, Библия, «Книга общей молитвы», Псалтирь Стернхолда и Хопкинса. К этому добавляются авторы XVII и XVIII века, в том числе Джозеф Аддисон, Уильям Конгрив, Роберт Додсли и Энтони Эшли-Купер, третий граф Шефтсбери.
Тома, идущие в мир, чтобы сообщить о дизайне Баскервилла, были встречены международным одобрением. Приехавший в Европу из Пенсильвании Бенджамин Франклин (1706–1790), еще один великий печатник-самоучка XVIII века, с которым мы познакомимся в следующей главе, в 1760 году посетил Баскервилла, купил у него свеженапечатанные книги и несколько лакированных изделий, а потом писал ему письма с вопросами об определенных качествах бумаги и методах печати. Вольтер (1694–1778) в 1771 году позволил Баскервиллу сделать набор образцовых страниц своих произведений и переписывался с ним. Французский типограф Пьер Симон Фурнье (1712–1768) считал курсив Баскервилла «лучшим, какой только можно найти в шрифтолитейных цехах Европы» и в 1766 году превозносил форму его букв в своем «Типографическом руководстве». Когда в 1768 году молодой Джамбаттиста Бодони (1740–1813) покинул Рим, именно книги Баскервилла потянули его в сторону Англии: впереди его ждали очень успешная карьера и разработка неприукрашенной современной типографики.
***
«Все, что проходило через пальцы Джона Баскервилла, несло живой отпечаток его личности», — писал Уильям Хаттон. Можно утверждать, что уже первая его книга, работа над которой заняла целых три года, стала величайшей. Когда она появилась в продаже по цене в 1 гинею за стопку непереплетенных листов, Баскервиллу был 51 год. (Мы все еще в той эпохе, когда многие читатели ходят с заказами к любимому переплетчику.) Сборником поэзии древнеримского поэта Вергилия он сразу обозначил себе область работы: это канонический, ученый латинский текст; толстый — почти 450 страниц — том в формате ин-кварто; крупный шрифт в 18 пунктов (парангон); литеры, недавно отлитые по указаниям Баскервилла. Все вместе разработано и произведено было так, чтобы книга дарила почти чудесное ощущение спокойствия.
На каждой странице — гармония и простота, которые создают ощущение пространства и воздушности. Никаких орнаментов. Никаких иллюстраций. Дело отчасти в мизанпаже (с французского mise-en-page — «помещать на страницу»), но еще это плод чистой печати, достигнутой тискальщиком Ричардом Мартином. Он применил нежный «поцелуйный» натиск. Минимальное давление литер стало возможно благодаря доработке Баскервиллом деревянного печатного станка. Он сделал тигель (пластину, которая прижимает бумагу к шрифту) и талер (плиту, на которой закреплен набранный текст) из латуни машинной обработки толщиной 2 см. Декель (раму, на которой располагают лист бумаги для печати и которая принимает давление тигля) он выполнил из гладкой велени, набитой тонкой тканью, так как слишком мягкая набивка давала чересчур глубокий оттиск.
Буквы на бумаге благодаря этим усовершенствованиям стали более чистыми, единообразными и четкими — «увлекающими, завершенными и соответствующими случаю», по словам лучшего знатока шрифтов Беатрис Уорд (1900–1969). Наверное, самое знаменитое определение типографики предложил Стэнли Морисон (1889–1967), который написал в 1930 году, что это «ремесло правильного распоряжения печатным материалом в соответствии с определенной целью, такого расположения букв, распределения пространства и управления шрифтом, которое способствует максимальному пониманию читателем текста». Кажется, это идеальное описание работы Баскервилла двумя веками ранее. Как раз перед тем как выпустить в свет свою редакцию Вергилия, он описывал неназванному другу труд и дисциплину, которые стоят за его элегантной книгой: «Я занимаюсь печатью и отливкой шрифта уже семь лет с более чем интенсивным вниманием, сильно напрягая глаза и ежедневно пользуясь микроскопом».
Сам я неоднократно видел экземпляры книг Баскервилла в разных библиотеках, но не встретил ни одной с постоянными рукописными замечаниями читателей. В них нет всех этих указующих рук — «маникул», закорючек, подчеркиваний, вычеркиваний, колких комментариев в одно слово («Нет!»), которые читатели любили добавлять, скажем, к