Все, что мы знаем о глубокой увлеченности Шарлотты коллекцией, говорит о том, что это неправда. Может быть, Форд просто не представлял коллекционера иного сорта, чем тот, кого олицетворял он сам, — мужчина, уроженец Челси, потомственный аристократ, учившийся в Винчестере и Оксфорде, посвятивший годы праздным поездкам и собирательству в Испании. Его нападки — образец мизогинии, с которой Шарлотте придется неоднократно сталкиваться, когда она начнет расти как коллекционер и выйдет из тени своего мужа. Пионерная работа историка искусства Люси Пельц показывает, что овдовевшая Шарлотта вскоре начала посещать публичные аукционы гравюр, хотя участие женщин там было тогда редкостью, и умело делала ставки. В аннотациях к сохранившимся каталогам торгов 1820-х годов перед нами предстает, по словам Пельц, «знающий и энергичный коллекционер». Гравюру Якова I и королевы Анны, созданную около 1610 года, она приобрела за 80 гиней — это самая высокая в истории цена за подобное произведение. Потом она поручила фирме W. Scott вставить ее в страницу и добавила в растущий экземпляр «Истории» Кларендона. Именно из-за своей известности Шарлотта стала объектом сексизма того рода, что выразилось в статье Форда.
***
Первым объектом внимания начинающих грейнджеризаторов часто становился один из экземпляров «Истории мятежа» — подробный рассказ о гражданской войне в Англии, опубликованный в 1702 и 1704 годах Эдвардом Хайдом, первым графом Кларендоном, который служил советником при Карле I и Карле II и отличался симпатией к роялистам. Еще одной такой книгой была вышедшая в 1724 году «История моего времени» епископа Гилберта Бернета — описание событий 1642–1713 годов, богатое собственными свидетельствами и историческими анекдотами. Сазерленды поработали с обеими. Александр начал пробивать — вернее, прорезать — себе путь через «Историю» Кларендона примерно в 1795 году, когда ему было 42 года, и в последующие десятилетия книга стала главным центром приложения энергии супругов. С нее сняли переплет, в ее страницы скрупулезно встроили окошки на толстых листах большего формата, так что текст получился окруженным черной рамкой и широкими полями за ней. Пассаж был выделен достойно и как бы водружен на пьедестал.
О страсти грейнджеризаторов к собирательству можно судить по экземпляру «Истории» Кларендона, хранящемуся в Йельском университете. Хотя эта книга с добавленными иллюстрациями и не принадлежит работе Сазерлендов, она прекрасно показывает, как энтузиасты компоновали текст и гравюры.
В одном из фрагментов повествования Кларендон освещает придворные дела 1610-х и 1620-х годов, — вернее было бы сказать «интриги». В книге приведено сжатое описание фаворитов Якова I, короля «в высшей степени восторгающегося и увлеченного красивыми людьми и изящными одеждами». Многочисленные подробности не заставляют себя долго ждать. Автор описывает убийство фаворита короля Якова I — Джорджа Вильерса, герцога Бекингема («сначала он снискал милость исключительно благодаря собственной красе»), и, как своего рода шокирующее предисловие к этому событию, приводит втиснутые в неожиданный абзац запутанные интриги вокруг предыдущего фаворита Якова — Роберта Карра, графа Сомерсета. У Карра был роман с замужней Фрэнсис Говард, графиней Эссекс. Его близкий друг — поэт и эссеист сэр Томас Овербери — считал их связь политической катастрофой и сочинил поэму под названием «Жена», не отходившую от традиционных гендерных ролей в браке. Произведение стало невероятно популярным у придворной аудитории и, благодаря культуре копирования рукописных текстов, распространилось как пожар. Говард тоже ее прочла и обиделась — наверное, справедливо — на порицание собственной нескромности. Овербери умер в апреле 1613 года. В том же году Говард, ссылаясь на импотенцию мужа, Роберта Девере, третьего графа Эссекс, получила развод и смогла выйти замуж за Карра. Но при дворе царили якобитские нравы, — они хорошо показаны в «Гамлете» Шекспира и «Трагедии мстителя» Томаса Мидлтона, — и о смерти Овербери поползли слухи. В результате печально известного судебного процесса Говард созналась, что поэт был отравлен серной кислотой, и признала свою роль в преступлении. Кларендон называет ее порочной, а убийство — ужасающим. Говард и Карра на шесть лет посадили в лондонский Тауэр, но в 1622 году помиловали: аристократические связи взяли свое. Четырех их менее знатных сообщников повесили.
В таком изложении история похожа на пикантную сплетню, вызывающую желание прикрыть рот рукой. Для Александра и Шарлотты это повествование стало исходной точкой — страницей-фундаментом, на которой потом вырастут увешанные гравюрами стены. Каждое имя — шанс найти иллюстрацию, а текст здесь обеспечивал логику коллекционирования и ухода за собранием, служа предметным указателем. Рядом со страницей текста Кларендона Сазерленды вставили страницу с четырьмя идентичными овалами портретов обреченного сэра Томаса Овербери. Если четырех изображений покажется вам мало — на следующей странице есть еще четыре. За ней идет страница с тремя портретами леди Фрэнсис, графини Сомерсет, причем два из них взяты из той же гравюры. Дальше все в том же духе: страница с Робертом Карром и Фрэнсис Говард, страница с двумя овальными портретами Карра, страница с четырьмя портретами Джорджа Вильерса.
Как вообще читать эту книгу? Если продолжить пробираться по «Истории», каждый упомянутый персонаж будет уводить от текста на многие страницы портретных вставок. Исходная книга излагает события последовательно — здесь же вместо линейного чтения получается бесконечное метание. Наш взгляд летает туда-сюда, как шарик в пинболе, руки листают вперед-назад страницы.
В основном Сазерленды вставляли в книгу портреты и предпочитали прежде всего их, хотя встречаются также карты и пейзажные сцены. Действующей силой истории в мире дополнительного иллюстрирования предстают отдельные мужчины и женщины. Прошлое выглядит как ряд смотрящих на нас лиц. Текст Кларендона превращается, по сути, в набор биографических заголовков: Карр, Говард, Овербери, Вильерс, с помощью которых Александр и Шарлотта упорядочивают картины. Это своего рода архив или картотека, пространство и способ организации и хранения несметного числа гравюр, ходивших на тот момент в обороте. В добавлениях Сазерлендов сквозит буквальность и не видно усилия как-то интерпретировать материал: упоминание имени побуждает вклеить портрет. Но их работа тем не менее ставит сложные вопросы, и главный из них связан с тонким равновесием между творением и разрушением, между почтительностью и агрессией. Это пиетет к печатному слову или наступление на него? Благодеяние (текст роскошно иллюстрирован) или пародия (текст разорван на части)? Тома Кларендона лишились переплета, их нарезали, обогатили и расширили, и получилось нечто впечатляющее, но в то же время монструозное: книга оказалась перекроенной и раздувшейся «до слоновьих размеров», как выразился один критик. Это одновременно монумент терпению и методичности и безудержный полет личных прихотей. Как отметила Луиза Кале (ученый), в дополнительном иллюстрировании проявляется и иконопочитание,