В 1848 году инаугурационную лекцию в Университетском колледже Лондона прочел профессор английского языка Александр Джон Скотт. Сейчас его представление о целях образования звучит очаровательно устаревшим («выбирать направление учебы нужно так, чтобы подготовиться к своим обязанностям как человека»), Скотт обратился в своей речи к главному аргументу против введения своего предмета — аргументу, близкому и некоторым сегодняшним скептикам. Возражение заключалось в том, что тексты на собственном языке изучать слишком легко. Муди сталкивался с аналогичными обвинениями: его библиотека, по мнению критиков, отличалась популистской поверхностностью — и книгам, и подписчикам недоставало глубины. Скотт утверждал, что именно интимная близость предмета, относительное знакомство с ним — противоположное изучению греческих и латинских авторов — делает возможным более глубокое и точное изучение и позволяет студенту, выбравшему английскую литературу, ощутить ее очеловечивающее действие. «Не говорите, что Шекспира понять проще, чем, скажем, Софокла. Говорите, что англичанину доступно более полное понимание Шекспира, чем Софокла, и предложите достичь его».
Скотт утверждал, что изучение литературы может стать важным мостом между университетским образованием и внешним миром. «В отличие от точных наук и изучения древностей, [английская литература] будто стоит на переднем крае университета, связывает его с миром, готовится их соединить». Когда он приводил аргументы в пользу «академического изучения литературы на родном языке» (так сказано в заголовке опубликованной лекции), тысячи новых подписчиков стремились в Библиотеку Муди, чтобы познакомиться с английскими новинками. И студенты Университетского колледжа Лондона, и клиенты Муди были элементом общего предприятия — теми, кого потом назовут читающей публикой. Это явление можно описать так: формирование среди тех, кто не принадлежит к элите, культуры доставать, изучать и читать книги на английском языке — вкупе с организационной поддержкой такой культуры. В 1925 году Вирджиния Вулф опубликовала рассказ о том, кого она называла обыкновенным читателем. Он не принадлежит к элите, учится сам, не знает греческого и не имеет частной библиотеки, «торопится, допускает неточности, он враг последовательности: сегодня хватается за стихотворение, назавтра его увлекает какая-то старинная диковинная форма». Он во многих отношениях недотягивает до критика и ученого, но тем не менее пробивает себе путь через английские книги. В более широком культурном контексте литературы на родном языке Библиотека Муди стала важнейшим катализатором для тихого героизма таких читателей.
***
Каково же было входить в двери этой библиотеки? Какие ощущения возникали внутри? Мы можем немного узнать о том из описаний, опубликованных на пике ее популярности изданиями вроде London Society — журнала, как сообщает подзаголовок, «легкой и развлекательной литературы, который подарит часы расслабления». «Ходить в Библиотеку Муди — дело обязательное», — читаем мы. Людей там много. Даже очень. Если прийти утром, там уже будет «стая ранних пташек, присевших со стороны стоек», — у изогнутых стоек в круглом зале меняли книги. Читатели не ищут их на полках, а заказывают по каталогу и ждут, пока сотрудники — в одном рассказе их называют услужливыми молодыми людьми внизу — достанут тома со стеллажей, которыми уставлены двухэтажные стены.
В этом месте чувствуется прогресс: лифты, железные лестничные пролеты, работники, общающиеся по переговорным трубкам. Груженные книгами легкие тележки кружат из помещения в помещение. Везде — впечатление деловитой эффективности.
Заведение на Нью-Оксфорд-стрит устроено так хорошо, а клерки так проворны, что никому нет нужды задерживаться тут надолго, если не считать людей слабовольных и нерешительных, которые не подготовили себе никакого списка и находятся в прискорбном состоянии психической неопределенности и смущения. Такие обычно падают на сиденье рядом.
Мимо этой опавшей фигуры течет, жужжа, «непрерывный поток выходящих и входящих». Вот мелкие чиновники из Форин-офиса. Вот «свежие, веселые девушки вроде Аделаиды», которая пошла за книгами, пока «Лора [остается] в экипаже, чтобы составить компанию своей итальянской борзой». Есть «искатели легких удовольствий», «просто книжные черви, которые садятся и долго корпят над каталогом», и барристер, не имеющий пока клиентов и «занимающий себя написанием обзоров». Кто-то ищет книги о путешествиях перед поездкой в Париж. Появляется «шустрый молодой человек, <…> который понимает, <…> что без маленькой помощи со стороны Муди он едва ли пробьется в обществе». А вот и писатель: «ученый с виду человек с волнением на лице просит какой-то том и интересуется, большой ли на него спрос». Только что привезли 2000 экземпляров романа Джорджа Элиота «Феликс Холт, радикал» и теперь их «сваливают и складывают в стопки». Книжные шкафы расцвечены переплетами: вот сотни алых экземпляров одного свежего романа, вот «модный пурпур», вот «черный для более серьезных трудов». «Между пятью и шестью часами пополудни» суета у стоек не меньше, чем была утром. Если оглядеться вокруг, «то тут, то там, как кучи кирпичей на стройке, громоздятся солидные стопки книг». Снаружи «на Мьюзиум-стрит и Нью-Оксфорд-стрит образовалась пробка из экипажей — напудренные лакеи возят туда-сюда пачки книг». Такое впечатление, что библиотека непрерывно растет и выплескивается в Лондон.
Во многом из-за этого ощущения суетливости и деловитости читателей Муди часто высмеивали как людей глуповатых, плохо образованных и, в частности, очарованных только чем-то модным. Вот какой-то сердитый аноним, подписавшийся инициалами J. D., горюет в Illustrated London News в 1887 году по поводу «удручающего невежества читателя, который довольствуется тем, что еженедельно привозят ему на тележке от Муди». Он, возможно, знаком «с последним романом Уиды» (псевдоним плодовитой англо-французской писательницы Марии Луизы Раме), но «вряд ли знает главных героев “Уэверли” и никогда не читал “Сказание о старом мореходе”». Можете представить такое невежество? Редакторы питали особенно нежные чувства и к иллюстрациям, которые пели ту же песню.
Другие видели идею библиотеки с широко открытыми дверьми в более светлых тонах. «Если бы художник мог запечатлеть пылкость на лицах людей, которые столпились у длинных стоек этого заведения, — писал романист Эндрю Винтер в 1863 году, — он смог бы подарить нам редкую картинную галерею ума». В пособии 1797 года для владельцев библиотек, опубликованном за полвека до прихода Муди, с другим ценообразованием, но очень схожими целями, живая смесь типажей признается благом. В этих «хранилищах учения», как выражается брошюра, могут брать книги, читать их и расти над собой люди любого сословия.
Богатый сможет подписаться на год, уплатив не больше гинеи, а зачастую и меньше. Человек среднего класса (или проживающий в данной местности временно) может за 4 шиллинга взять абонемент на три месяца. Тот же, кто стеснен в средствах, но имеет зато праздное время, может целый месяц наслаждаться роскошью чтения за пустячные 18 пенсов или пару шиллингов, и его вложение, вероятно, окупится по крайней мере вдвойне.
***
Отборная Библиотека Муди стала важной вехой в