Причины упадка библиотеки неясны. Принято рассказывать, что ее поглотил пожар, который случайно возник во время гражданской войны Юлия Цезаря со своим соперником Помпеем в 48 году до н. э., или что ее разрушили в VII веке н. э. мусульманские завоеватели во главе с халифом Омаром. Однако более вероятно, что угасание пришлось на римский период и заняло несколько столетий. Влага долго и медленно расползалась по папирусным свиткам, и около 260 года н. э. библиотека погибла окончательно. «История-предупреждение», как выражается бодлианский библиотекарь Ричард Овенден, и к тому же знакомая: «недофинансирование, низкая приоритетность, общее пренебрежение учреждениями, которые хранят и распространяют знания». Рассказы про разрушение огнем и мечом — это мифы, скрывающие еще более неприглядную правду: без должной заботы огромные, очень важные для культуры учреждения могут раствориться в прошлом. В последующие века Александрийская библиотека стала своего рода двойным символом — накопления и сохранения обширного, чуть ли не всеобщего знания и его утраты. Как заметил один ученый, это образ «истории, поглощающей саму себя».
Стремление Александрийской библиотеки к всеобщности, включению каждого текста стало несбыточным, но захватывающим идеалом, который эхом продолжит звучать в последующие века и найдет красноречивое выражение в произведениях аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса (1899–1986). Сам Борхес был библиотекарем. Сначала он работал ассистентом в муниципальной библиотеке Буэнос-Айреса, где каталогизировал коллекцию с таким рвением и трудолюбием, что коллеги просили новичка сбавить обороты. Позже, в 1955 году, уже теряющий зрение Борхес занял пост директора Национальной библиотеки Аргентины. «Какая блестящая ирония со стороны Бога, — заметил он в своей благодарственной речи. — Он подарил одновременно 800 000 книг и тьму».
Короткая проза Борхеса похожа на литературные ленты Мебиуса: невероятное в ней неизбежно. В «Вавилонской библиотеке» (1941) он воображает «библиотекаря гениев» и показывает обратную сторону представления о всеобщей библиотеке. Этот рассказ вырос из эссе «Тотальная библиотека» [71] и написан в период «девяти лет несчастья» в качестве каталогизатора.
Этот мыслитель заметил, что все книги, как бы различны они ни были, состоят из одних и тех же элементов: расстояния между строками и буквами, точки, запятой, двадцати двух букв алфавита. Он же обосновал явление, отмечавшееся всеми странниками: во всей огромной библиотеке нет двух одинаковых книг. Исходя из этих неоспоримых предпосылок, я делаю вывод, что библиотека всеобъемлюща и что на ее полках можно обнаружить все возможные комбинации двадцати с чем-то орфографических знаков (число их, хотя и огромно, не бесконечно) или все, что поддается выражению, — на всех языках.
Все: подробнейшую историю будущего, автобиографии архангелов, верный каталог библиотеки, тысячи и тысячи фальшивых каталогов, доказательство фальшивости верного каталога, гностическое Евангелие Василида, комментарий к этому Евангелию, комментарий к комментарию этого Евангелия, правдивый рассказ о твоей собственной смерти, перевод каждой книги на все языки, интерполяции каждой книги во все книги, трактат, который мог бы быть написан (но не был) Бэдой по мифологии саксов, пропавшие труды Тацита.
Когда было провозглашено, что библиотека объемлет все книги, первым ощущением была безудержная радость [72].
Муди в своем воображении пошел по другому пути. Он увидел не борхесовский mise-en-abyme комментариев к комментариям, а прочные железные лестницы, грохочущие по мощеным улицам тележки и отсылаемые в провинциальные филиалы каталоги. Его библиотека, безусловно, рекламировала свою обширность, но она при этом, как ни странно, делала акцент и на избранности. Муди предлагал «основные новые произведения высокого класса» и отвергал другие с той же гордостью, с какой объявлял о том, сколько приобрел книг. По словам Стивена Колклафа, изучившего эту тему, он научился мастерски жонглировать риторикой избранности и доступности. Более миллиона книг! Но только для тех, кто ищет «высокую литературу»!
Именно выборочность выводила из себя критиков Муди: они порицали его как цензора, который «подгонит любую идею под узкие рамки собственных представлений». Власть выбирать даже не выводила из себя, а вызывала ярость и желание идти на принцип. Когда Муди отверг роман Джорджа Мура «Современный любовник» 1883 года, писатель совсем не обрадовался. Теперь это произведение считается важным в том отношении, что оно отходило от условностей викторианской литературы в духе творчества французских реалистов, таких как Бальзак и Золя. Однако Муди тогда отреагировал на него едким письмом с прямой ссылкой на рядового читателя: «Две провинциальные дамы прислали мне возражения по поводу сцены, где девочка позирует перед художником в качестве Венеры. После этого я, разумеется, отказался пускать в оборот вашу книгу». Мур в ответ тоже не стеснялся в выражениях. Библиотека Муди, по его мнению, была воплощением человечества «без головы, туловища и конечностей, превращенного в лишенное пульса беспозвоночное, нечто вроде медузы, которое надежно упаковывают в ящики с оловянными углами и рассылают из лондонского склада по салонам Соединенного Королевства». Муди исключил и «Жену комедианта» — второй роман Мура, который