Мур видел в избирательности Муди нравственный выбор: «Вы дали бы почитать книгу 16-летней сестре?» Другие, однако, воспринимали это как проявление религиозных убеждений. Муди представал в таком свете либералом-диссентером и политическим радикалом, который действует против господствующей церкви.
Это объясняло, почему он включал прогрессивные произведения: в библиотеке было не только дарвиновское «Происхождение видов» 1859 года, но и «Эссе и обзоры» — вышедшее в 1860 году собрание семи работ, в которых с помощью учения Дарвина и последних трудов немецких библеистов опровергались рассказы о библейских чудесах. Либеральные англиканские соавторы после выхода этой книги получили прозвище «Семеро против Христа». В то же время англиканский роман 1860 года «Мириам Мэй: романтика настоящей жизни» [73] Артура Робинса в списки не попал, и писатель жаловался, что дело в нелестном изображении пастора-евангелиста, который обманом получил епископский сан. Муди эти обвинения отвергал. В газете Manchester Guardian он писал, что никогда не пустит в оборот ни один роман, «вопиюще неверно представляющий взгляды любой религиозной партии» (ворчливый курсив мой). Но Literary Gazette не переставала атаковать «монополию мистера Муди».
На страницах с письмами она публиковала книги, которые Муди запретил явно как диссентер ради своего «дела», — например, роман Мэрабел Мэй 1860 года «Обвенчанные и развеянные. Истории бракоразводного суда» [74].
Заботился Муди о морали или был движим религиозными взглядами, власть, которую он сосредоточил в своих руках, сводила с ума — если не сказать ужасала — тех авторов и издателей, кто чувствовал, что дверь перед ними захлопнулась.
Те же, кто успел попасть в библиотеку, видели все совсем иначе. Романистка Амелия Эдвардс (1831–1892) 15 февраля 1865 года начала письмо Муди так: «Я уже некоторое время хотела и намеревалась написать вам и принести теплую и сердечную благодарность за то, что вы были столь добры и продвинули мое имя во всех списках опубликованных работ, которые я вижу в вашей библиотеке».
***
«Муди, наверное, самый известный человек во всей Англии», — утверждала Literary Gazette. Однако нам теперь сложно близко познакомиться с ним. Возможно, это общая черта библиотекарей — инстинкт опекать чужие слова, а не продвигать собственные. Возможно, действительно справедливо вслед за одним современным рассказом о библиотеках назвать их вежливыми мизантропами. Уилки Коллинз называл Муди старым дурнем и невежественным фанатиком, но это была скорее реакция на вахтерскую власть, на «систему мудиации», по выражению одного из авторов писем. Ханжество, если видеть в нем эту черту, и деловая напористость, которой ему точно было не занимать, кажется, несколько противоречат друг другу: первое инстинктивно запрещает, вторая склонна к накоплению. Но Муди, вероятно, сочетал оба качества. Он прославился репликой, что все книги из его библиотеки должны быть такими, что от них не покраснеет благопристойная девушка. «В то же время он же расхаживал как тот, кто способен гнуть свою линию и намерен это делать», — продолжала все та же Literary Gazette.
Больше всего Муди заметен в редакторских статьях и на страницах писем, где его осыпают обвинениями в синдроме культурного вахтера. Но еще он был поэтом, и это помогает нам заглянуть в характер. В 1872 году, на пике профессиональной энергии, он напечатал для узкого круга сборник из 18 стихов, озаглавленный «Заблудившиеся листья» [75]. Вся эта поэзия теперь забыта — за одним исключением. Стихотворение I lift my heart to thee было положено на музыку и стало невероятно популярным религиозным гимном, который по-прежнему поют по всему христианскому миру. Вот его первая строфа:
Я очи возвожу
К тебе, мой Бог.
Я — твой, мой сердца жар
Остыть не смог.
И связью прочной душу подниму:
«Возлюбленный мой — мне, и я — ему».
В стихотворениях сборника преобладают религиозные темы и, в частности, мотив утешения в годину несчастий и трудностей («Так часто в день, когда печаль глубока, он наполняет сердца мрак святой заботой»). Но между этой на вид обыкновенной набожностью и библиотечной деятельностью Муди есть точка соприкосновения. Вера Муди — диссентера — начинает особенно громко звенеть в стихах, возражающих против господствующей церкви.
Там, где собор вздымает башни ввысь,
Собраться могут тысячи. Они
До мелочей весь соблюдут канон
И будут под органа плач молить
И, приходя на мессу, ждать ответ.
Но тщетны пенья их, ведь нет Тебя
Под сводом сим. И только тишина
И эхо — не благословенье — ждет
Заблудших души, грешных прихожан.
По мнению Муди, желание распевать вслед за священником песни под звуки органа не похоже на истинную веру. Сам он предпочитает менее официальную форму духовной связи.
Молитвы храм святой — повсюду он,
Везде есть Ты. Присутствие Твое
И скромный кров украсить может так,
Как не под силу мастерам земным.
Ты даришь все оттенки красоты.
С одной стороны — пассивное, неэффективное выполнение долга перед традиционными организациями, с другой — чувство жизни и потенциала в антиэлитарном «повсюду». В библиографических инновациях Муди можно увидеть выражение этого импульса несогласия: книги для новых читателей, для слоев ранее исключенных, чтение на английском языке, обращение к чему-то вне классической литературной сокровищницы. Благодаря такой культуре читатель, подобно молящейся женщине, найдет храм где угодно.
***
Если бы, листая Literary Gazette, вы наткнулись на рекламу Библиотеки Муди, вам могло бы понравиться соседство «отправки по самым низким ценам во все уголки планеты» и «снабжения деревенских клубов на самых выгодных условиях». Сосуществование в одной «мудивселенной» экспансивной глобальности и уютной провинциальности оставалось характерным для него риторическим приемом. А имелись ли тогда другие варианты? Какими вообще были библиотеки около 1860 года? Какие возможности доступа к книгам они давали?
У Муди, безусловно, водились конкуренты в виде других библиотек с платной подпиской. Многочисленные меньшие по размеру учреждения не могли похвастаться подобным количеством книг, но привлекали читателей дополнительными услугами. Библиотека Лавджоя в Рединге в 1880-е годы, например, торговала настольными играми, кожаными изделиями и географическими картами и