«Проторенные пути и те, кто проложил их» [81] Томаса Колли Граттана, в двух томах ин-октаво, 346 и 388 страниц, Лондон, издательство Чапмана и Холла.
Быстрая череда жизненных происшествий, то мрачных, то веселых. Случаи в Ирландии, на континенте, на родине, военные эпизоды стремительно сменяют друг друга. В повествовании появляются английские поэты Мур, Кэмпбелл, Кольридж и Вордсворт. Свою роль играют политические и исторические происшествия и герои: «Молодая Италия» и Мадзини, Луи Наполеон Бонапарт и Франция, Кембл, Дин и другие выдающиеся актеры, а также некоторые из заметных американских дипломатов.
Автор, кажется, взялся за задачу не только связать между собой, в сущности, разрозненное, но и помочь читателю ощутить пережитое им самим, посетить те же места, пожать руки тем же товарищам.
Во многих обзорах силен колониальный контекст. Вот, например, рецензия на книгу Генри Брауна 1862 года «Штат Виктория, каким я нашел его за пять лет приключений в Мельбурне, на дорогах и золотых приисках, с рассказом о добыче кварца и великом рывке к Маунт-Арарату и Плезант-Крику» [82]:
Подробнейший и продуманный рассказ о пяти годах приключений в указанной колонии. <…> Автор, видимо, нацелился как можно более фотографически передать собственные впечатления и воспоминания о колониальной жизни. Будучи эмигрантом, оказавшимся в самой гуще деятельной работы и неизбежных тягот, он отбрасывает все впечатления, собранные в чужих произведениях, и намерен написать свой портрет этого места. По страницам рассеяны наброски различных персонажей, более или менее характерных для этого места и образа жизни.
Вам хочется это читать? Не обязательно, нет: заявленные достоверность и документальность плохо вяжутся, с нашей сегодняшней точки зрения, с четко проглядывающей в описании идеологией империализма. Во фразе «каким я нашел его» чувствуется специфически викторианская смесь алчности и самодовольства в отношении к миру за пределами Великобритании. Но в 1862 году эта книга могла заменить читателю личный опыт жизни в колониях, позволить увидеть мир, сидя в кресле с округлой спинкой. В 1871 году Муди закупил 3350 экземпляров «Путешествий и исследований в Южной Африке» [83] христианского миссионера Давида Ливингстона, и, по осторожным оценкам, благодаря его библиотеке с этой книгой познакомилось более 40 000 читателей. А 20 ноября 1867 года Флоренс Найтингейл пишет Муди письмо с просьбой присылать ей «любые списки книг для приобретения, касающиеся Австралии и австралийских колоний, — развлекательные рассказы колонистов, истории или исследовательские экспедиции (не отчеты)». (До этого, в марте 1863 года, она уже просила его предоставить подержанные книги на продажу «с целью <…> оснащения солдатских библиотек».)
***
Но больше всего ассоциируются с Библиотекой Муди трехтомные — «трехпалубные» — романы. Восхищали они далеко не всех. «Всякому по силам сочинить трехтомный роман, — писал Оскар Уайльд в 1890 году. — Просто надо ровным счетом ничего не знать ни о жизни, ни об искусстве». Пагубное влияние этой формы незаметно находится в центре написанной им в 1895 году пьесы «Как важно быть серьезным». Все знают бедного маленького Эрнеста, найденного в саквояже за 28 лет до описанных событий, но мало кто помнит про «рукопись трехтомного романа, до тошноты сентиментального» (по словам леди Брэкнелл), сочиненного мисс Призм «в редкие часы досуга» и оставленного в детской коляске вместо указанного «младенца мужского пола».
До Муди трехтомные романы существовали уже как минимум 20 лет. Основоположником жанра, пожалуй, стал невероятно популярный роман Вальтера Скотта «Кенилворт» об эпохе Елизаветы I, вышедший в 1821 году. Но расцвели они именно под контролем Муди (здесь «контроль» — верное слово), причем поддерживал он их не по художественным соображениям, а исходя из сугубо деловой логики. По отношению к доходам книги в середине XIX века обходились невероятно дорого, отчасти тому виной французские революционные войны и последовавший за ними экономический кризис. Особенно это касалось трехтомников: цена на них была завышенной — 1,5 гинеи. Примерно столько же составлял тогда приличный недельный заработок рабочего. Ежегодная подписка на Библиотеку Муди тоже стоила дешевле, и потому он давил на издателей, чтобы те поддерживали такое положение дел и вынуждали читателей брать, а не покупать книги. Три тома — это три обращения в библиотеку, а не одно, а значит, благо для бизнеса. Поскольку библиотека была оптовым покупателем и брала большую часть первого тиража — вспомните 2000 упомянутых экземпляров «Феликса Холта», — для издательств это был гарантированный, безопасный доход даже с учетом обязательной крупной скидки (15 шиллингов за книгу вместо 31 шиллинга и 6 пенсов). Авторы получали деньги, база подписчиков росла, и в выигрыше волшебным образом оставались все — за исключением тех, кто пытался писать что-то другое. Последние, переживал Джордж Мур, оказывались «раздавлены колесами этих неумолимых джаггернаутов» — властью подписных библиотек. Человек с репутацией, скажем, Чарлза Диккенса при желании мог публиковать произведение частями в журнале, но почти все остальные, если Муди не хотел брать их произведение, были обречены в любом практическом смысле. Джордж Элиот писала издателю Джону Блэквуду колкие, озабоченные письма: «Можете вы мне объяснить, почему Муди почти никогда не включает их [ «Сцены клерикальной жизни»] в свой рекламный список, хотя там есть совершенно дрянные и неизвестные книги?» Судя по всему, даже такая великолепная писательница была глубоко обеспокоена оценками библиотекаря.
Необходимость писать в заданном формате заставляла многих авторов растягивать материал на три тома, из-за чего появилась печально известная вялая середина викторианской художественной литературы. «Чтобы написать три тома, нужно, как правило, бездумно лить воду, — рассуждала Illustrated London News в 1894 году, — а вода фатальна для искусства». «Эта бесформенная книга-монстр похожа на огромный саркофаг в духе Бернини, с плачущими ангелами, которые дуют в трубы над тоннами мрамора», — говорил Эдмунд Госс, наслаждаясь своей красноречивостью. Чтобы взвалить на книгу груз из 250 000 слов (термин Гвиневер Грайст), повествование почти всегда приходилось снабжать отступлениями от темы, рокотом побочных сюжетных линий, многоречивым