Век трехтомных романов был долог, но и он подошел к концу. Однако они сначала потеряли привлекательность, а потом и вовсе стали неуместными, когда на рынке по доступным ценам — часто по 6 шиллингов и меньше — появились романы однотомные. Муди всегда продавал старые, подержанные экземпляры и имел для того специальный отдел, но дешевые издания подорвали рынок, и старые романы вскоре, как выразился один комментатор, «перекочевали во вместительные подвалы мистера Муди», известные как «катакомбы». Не самая оптимальная издательская среда.
Вот пример. Издательство Smith, Elder & Co. в 1894 году выпустило философский роман Мэри Августы Уорд «Марчелла» в трех томах. Библиотека Муди, которой тогда управлял Артур Муди, второй сын Чарльза, закупила 1750 экземпляров, то есть 5250 томов. Спустя всего три месяца появилось однотомное переиздание по 6 шиллингов, и у библиотеки остались горы громоздких томов, которые уже не получалось ни выдать, ни продать. Можно было, конечно, поднять стоимость подписки, но сбор в 1 гинею успел стать фирменной чертой. Из-за этого Библиотека Муди и ее конкуренты из Библиотеки Смита требовали от издателей снижать цены романов, а также гарантировать, что до выпуска дешевого варианта пройдет как минимум год. Этой борьбой за снижение затрат на художественную литературу Муди, в сущности, сам убил «трехпалубники»: как форма, они могли выживать только в искусственной атмосфере между его библиотекой и издательствами. Вместо них он решил теперь перенести акцент на однотомные романы, исторические труды, книги о путешествиях и науке. Упадок трехтомников не заставил себя долго ждать. В 1894 году было опубликовано 184 таких издания. В 1895-м — 52. Годом позже — 25. В 1897-м — 4. Джордж Мур, чей громкий голос рефреном повторялся всю эту главу, поздравил сам себя за заслуги в победе над трехтомной монополией Муди: «Библиотечная цензура подошла к концу, и я говорил себе, я хвастался, что сослужил человечеству хорошую службу».
***
В 1879 году произошло событие, которое определило судьбу Муди и во многих отношениях стало ее завершением. В возрасте 28 лет от острого ревматизма и эндокардита умер его старший — любимый — сын Чарльз. Последние восемь лет своей жизни он работал у отца, изучал все аспекты ведения бизнеса и должен был унаследовать его. Этого не случилось. Вскоре после сестра Чарльза, Мэри, выпустила малым тиражом памятный очерк о нем. Хотя она писала «в тени глубокой и неизбывной скорби», воспоминания получились обобщенные и однотонные: Чарльз «энергичный и мужественный, всегда уважительный», его жизнь — «одна непрерывная запись любви и заботы о других», и его истинные очертания отступают. Лучше воскрешают его образ «Протоколы совета директоров Библиотеки Муди от 17 января 1879-го»: несмотря на ограничения, свойственные жанру официальной документации, утрата ощущается куда сильнее.
Председатель сообщает [присутствующим], что в понедельник 13-го числа текущего месяца безвременно, в возрасте 28 лет, скончался господин Чарльз Генри Муди — старший сын их коллеги. Отмечая это печальное событие, совет желает выразить глубокое сочувствие и соболезнования жене усопшего, а также мистеру Ч. Э. Муди, его супруге и близким, которых затронуло это горе. Потеря необычайна. Несмотря на свою молодость, умерший был светлым и щедрым человеком и сумел заслужить почтение и любовь многих, а деловая прозорливость и усердие сулили ему более чем блестящее и успешное будущее.
Муди не выдержал удара и следующие пять лет постепенно, нить за нитью, рвал связи с жизнью. К 1884 году бизнес стал вести Артур, его второй сын. Шесть лет спустя Муди умер у себя дома на улице Мэрсфилд-Гарденз в Хампстеде. Его «библиотека-левиафан», однако, продолжала существовать вплоть до 12 июля 1917 года, когда ее наконец закрыли судебным распоряжением после объявления банкротства. Чтобы справить столетие, ей оставалось совсем чуть-чуть. В некрологе, опубликованном Illustrated London News 8 ноября 1890 года, говорилось: в Библиотеке Муди «многие семьи и одинокие лица находили больше развлечения, чем во всех театрах, концертных залах и выставках Лондона вместе взятых». А 12 июля 1937 года в статье The Times культурный шок от закрытия библиотеки сравнили со «смертью <…> общенационального учреждения».
Глава 9. Книги-анахронизмы. Томас Кобден-Сандерсон (1840–1922)
Лучше всего представить Хаммерсмитское социалистическое общество в 1892 году. Тогда его можно было увидеть таким: мужчины средних лет в белых воротничках, молодые женщины с детьми, старик, укутанный в плед и опирающийся на трость. Рядом — большие плакаты, похожие на снятые со стены гобелены, а земля под ногами усыпана опавшими листьями. Среди этой группы, чуть левее от центра в переднем ряду, выделяется человек с энергией Орсона Уэллса и гривой, как у Гэндальфа. Он держит в руках белые листы бумаги и словно излучает магнетизм — впрочем, он просто всегда так выглядел. Это Уильям Моррис (1834–1896): революционный дизайнер, деятель искусств, создатель книг, социалист, писатель — человек, о котором неизменно хочется сказать «потрясающий». Биограф Фиона Маккарти называла его человеком из стали, хотя его сталь смягчалась эксцентричностью и дружелюбным характером.
Но эта глава будет посвящена не Моррису, хотя в нашей истории он сыграет немалую роль. Наш герой — другой: он стоит во втором ряду, справа, чуть ниже своих соседей. Голова его наклонена, и во взгляде сквозит легкая рассеянность — кажется, будто он потерян в этой толпе. Однако, как и Моррису, этому человеку суждено будет оказать огромное влияние на книжную культуру своего времени.
Томас Кобден-Сандерсон (1840–1922) занял видное и неоднозначное положение в книгоиздательском мире после ряда фальстартов и тупиков. Из Кембриджского университета он ушел, не защитившись и разочаровавшись в христианстве, и, по словам историка Алана Кроуфорда, «все 1860-е годы хромал по жизни, не зная, что в ней делать»: без особого энтузиазма вел практику как барристер, страдал от плохого здоровья. Спасла его Энни Кобден (1853–1926). Они познакомились в 1881-м у кафедрального собора в Сиене и год спустя поженились. Энни, дочь члена парламента от радикалов Ричарда Кобдена, имела собственные притязания в политике, будучи активной суфражисткой. Мужу она подарила фамилию, неплохое наследство и, что еще важнее, чувство нужности, — под ее присмотром театральной обреченности в нем стало меньше, а житейской целеустремленности больше. Кроме того, она побудила его сменить