В ноябре 1914 года, двенадцать лет спустя, ему было уже 73 года, и он размышлял о созданных им книгах:
Как часто, просматривая корректурные оттиски божественных книг, которые я имел честь печатать, делал я паузу и блуждал в мирах их творения, в мире, парящем где-то далеко, как мечта, залитом солнцем и совершенно тихом, как канун лета или рассвет.
Эта мысль важна для Кобден-Сандерсона: он считал, что великие книги — материальные объекты — способны замедлять время. Отчасти это связано с трудом, который требовался для их создания и заметен во время чтения, но отчасти дело в том, что книги Doves Press существуют как будто сразу в нескольких временных периодах. Они (Кобден-Сандерсон вряд ли употребил бы это слово) политемпоральны. Его издание «Потерянного рая» содержит рукописные элементы, подобно очень ранним печатным книгам. Многие экземпляры Библии, сделанные в Майнце 1450-х годов Гутенбергом, Иоганном Фустом и Петером Шеффером, тоже были напечатаны металлическим шрифтом и проиллюстрированы нарисованными от руки украшениями. От тех тиражей осталось 48 книг.
Очень соблазнительно изобразить историю книги как гладкое поэтапное развитие, как ее улучшение по мере того, как моменты и эпохи сменяют друг друга, как движение от манускрипта к печати, а потом к цифровому миру. Но в действительности было иначе. Самые первые печатные книги Гутенберга (и даже более ранняя, средневековая культура манускриптов) стоят — или парят — в одном ряду с «Потерянным раем» Doves Press, являются для последнего и предшественниками, и партнерами. Книга Кобден-Сандерсона призывает к жизни более старые традиции, делает их не призрачными, а более вещественными, перемешивает Майнц 1455 года и Хаммерсмит 1902 года.
***
Кобден-Сандерсон считал издание Doves Press пятитомной английской Библии неизбежным, но устрашающим библиографическим вызовом. Как и в случае Джона Баскервилла, это был ключевой текст, демонстрация мастерства печатника. Прежде чем взяться за что-то подобное, следовало подготовить юридическую почву: заручиться разрешением официальных печатников королевы, Итонского или Винчестерского колледжа или издательств Оксфордского или Кембриджского университета. Когда в Оксфорде сказали «нет», Кобден-Сандерсон поступил очень по-английски и пригласил секретаря Синдиков Кембриджского университета на ланч. Мы не знаем, какие там были угощения, но цели он достиг: Doves Press получило согласие использовать одобренный текст Библии короля Якова в редакции преподобного Фредерика Генриха Амброуза Скривнера 1873 года при условии, что корректурные оттиски прочтет кто-то из сотрудников университетской типографии.
Проект оказался долгим: первый том был окончен лишь в конце 1902 года, а пятый, содержащий Новый Завет, — в октябре 1904-го. Тем не менее книга оказалась коммерчески успешной: все экземпляры раскупили еще до завершения печати, и, не нуждаясь в рекламе и бесплатных экземплярах для критиков, Уокер и Кобден-Сандерсон разделили между собой 500 фунтов прибыли. В первый том пятитомника, хранящегося в оксфордском Тринити-колледже, вложены три листа, напоминающих о моменте публикации: образцовая страница с началом Бытия, которую напечатали в 1901 году и отправили подписчикам; листок подписчика, заполненный 27 марта 1902 года юристом баронетом Чарльзом Эдвардом Хели Чедвиком-Хили (1845–1919); а также чек за покупку первого тома с суммой в 3 фунта, 3 шиллинга и 7 пенсов, включая почтовую доставку.
Тома тяжелые и крупные: страницы в них имеют размер 33,5 × 23,5 см. Кобден-Сандерсон планировал работать в формате ин-фолио (лист бумаги, сложенной один раз), но потом осознал, сколько времени это займет, и переключился на большое ин-кварто (лист, сложенный дважды). «Иначе потребуется восемь лет!» — отметил он в дневнике. Благодаря новому формату одно движение станка производило целых четыре страницы, поэтому при использовании больших листов бумаги время печати солидного тома сокращалось. Библия такая тяжелая, что ее не удержать одной рукой. Вместе с тем веленевая обложка делает ее податливой.
Переплет простой и мягкий, с золотой надписью THE ENGLISH BIBLE на корешке. Это целенаправленный анахронизм, напоминание о переплетных традициях ранних печатных книг конца XV столетия. Такие инкунабулы (от латинского incunabula — «колыбель» или «пеленки») делали мастера, которые еще помнили времена безраздельного господства манускриптов. Мода на мягкие переплеты сохранялась весь XVI век и даже какую-то часть XVII века, но потом угасла.
Оказавшись перед вызовом такого проекта, Кобден-Сандерсон видел себя в контексте традиции, основоположником которой был Уильям Тиндейл (1494–1536) — ученый и первый английский переводчик Библии, увидевший свои труды в печати. Протестантская верность распространению слова Божьего привела его на костер. Переводы Тиндейла стали крайне важными предшественниками официального издания Библии в 1611 году при короле Якове I. Кобден-Сандерсон был, таким образом, довольно далек от самоуничижения, и его представление о собственном величии видно, например, по дневниковой записи от 14 января 1902 года.
Бояться я должен лишь того, что могу не дожить до воплощения замысла — Тиндейл погиб, чтобы его книга была напечатана, — и того, что работа может оказаться недостаточно хороша.
Так пусть же все мои мысли будут посвящены ей. Пусть она станет делом моей жизни.
Я буду жить ради нее и, если потребуется, за нее умру. Никогда не считайся с издержками!
Итак, с наступлением этого года я целиком посвящу себя великому делу. Я буду желать самого прекрасного обрамления для всей Библии — этого сложного единства, выкованного в давние времена слезами и смехом, перекованного заново кровью и слезами первых своих переводчиков в пароксизме народного возвращения. Теперь же она должна предстать не как украшение, игрушка для коллекционера, а сурово, просто, монументально, как шедевр нации, как ее руководство, утешение и надежда.
Хотя сложно точно уловить, что имеет в виду Кобден-Сандерсон — отчасти из-за романтической туманности того, что он называет давними временами, — примечательно, что он помещает самого себя в тройственную историческую последовательность. Создание Библии, ее перевод в XVI веке, ее печать в Хаммерсмите в 1902 году. Действительно ли он думал, что изданные Doves Press тома станут утешением нации?
Безусловно, Кобден-Сандерсон никогда не испытывал проблем с серьезным к себе отношением. Его дневники балансируют на грани нелепости и полны заявлений вроде «какой славный, но пустой блеск окружает нас». В нем есть что-то от Мальволио, особенно если вообразить его в рабочем халате. Дуглас Кокерелл, один из бывших учеников, вспоминал: «Эгоизм Кобден-Сандерсона был почти патологическим. <…> Он жил в мире, который сам сотворил, качался на волнах мощных эмоциональных бурь. Сомневаюсь, что он был способен на истинную дружбу».
Презрение Кобден-Сандерсона к книгам, которые он называет игрушками для коллекционера, и глубокая приверженность суровому, простому и монументальному тоже характерны — и вот здесь он не преувеличивал. Красота, присущая этим томам Doves Press, действительно строга и величественна — красота отполированной глыбы мрамора, а не тканого гобелена. Идея монументальности находила отклик в его душе из-за ассоциаций с неспешностью производства (как буквы, высекаемые долотом в камне, ими