Кобден-Сандерсон шел по тонкой линии между новаторством и консерватизмом, между сохранением текста, замкнутого в 1600-х годах, и введением его в настоящий день. Хотя он стремился исправлять ошибки печатников, делавших первые издания, ему хотелось оставить «некоторую шероховатость» Шекспира, утраченную «в тексте, испорченном скользким совершенством». «Пьесы Шекспира нельзя считать чем-то окончательным, — писал он в своем дневнике 9 февраля 1909 года. — Они велики, но небрежность их почти равна их величию. Не нужно лакировать эту особенность».
Бережно сохранять историческую небрежность — парадоксальный подход, но книга, изданная Doves Press, действительно выражает такое двусмысленное отношение к истории. Всего было напечатано 250 обычных бумажных экземпляров по 2 гинеи штука и еще полтора десятка на велени по 10 гиней. На корешке мягкого веленевого переплета красовалась тисненая золотом надпись HAMLET, в остальном же тома обладали характерной суровой простотой. Некоторые особенности тянут их обратно в запруженные людьми улицы Лондона 1604 года. На титульной странице стоит дата «(1604. 1623)», как будто книга вошла в жизнь в те якобинские годы. На страницах есть не только стандартная нумерация, но и сигнатуры — буквенные и числовые пометки, подсказывающие порядок переплетчику. Они были обычным делом в XVI и XVII веках, но к 1909 году необходимость в них отпала; здесь же они должны были — как застежки на бумажных книгах Морриса — пробудить в воображении давние правила книгопечатания. Прекрасная завитушка буквицы «W» фразы Whose there — «Кто здесь?» — была создана Эдвардом Джонстоном текучими зелеными чернилами и указывала на то, что Кобден-Сандерсон в 1909 году вложился в квалифицированную и кропотливую ручную работу, но одновременно возвращала этого «Гамлета» в мир средневекового скриптория. В книге «Письмо, иллюстрирование, леттеринг» [92] Джонстон советовал учащимся искать лучшие образцы прописных букв в каллиграфии до XIV века: «Формы, сделанные пером, там очень просты и прекрасны. <…> После XIV века они часто становятся жирнее и вульгарнее, излишне украшенными».
Но работа над этой книгой проходила на фоне бурлящего конфликта. В конце дневниковой записи от 9 февраля — той, в которой выражено желание сохранить шекспировскую «шероховатость», — Кобден-Сандерсон говорит и о других своих чаяниях:
Я не желаю, чтобы шрифт Doves Press набирала машина — только человеческая рука. Ручку станка не должно тянуть что-то кроме мужской или женской руки. Я учту это в завещании, а если забуду — пусть написанное здесь имеет ту же силу.
Вряд ли Кобден-Сандерсон о том бы забыл. Последнее десятилетие своей жизни он был одержим упорным стремлением не дать использовать шрифт Doves Press для машинной печати. В этом проявилась разгорающаяся вражда между ним и партнером по бизнесу: Кобден-Сандерсон считал, что Уокер мало участвует в работе типографии, а Уокера выводила из себя манера Кобден-Сандерсона называть их совместный проект «моей типографией». За раздражением стояло фундаментально разное отношение к книжному делу. «У меня была одна цель, — писал Кобден-Сандерсон, — у мистера Эмери Уокера оказалась другая».
Уокер был издателем, шрифтовым дизайнером, преподавателем и бизнесменом. Его глубоко заинтересовали не только ручные печатные станки, но и другие технологии, например фотогравировка и литография. Он допускал возможность, что Doves Press войдет в смежные области и будет заниматься, скажем, упаковкой, газетами и коммерческой печатью в более общем смысле. Он смотрел вперед и видел для Doves Press новые, современные пути.
Кобден-Сандерсон — со своей смесью духовности, одержимостью контролем, приверженностью доиндустриальным технологиям — был неподвижной стеной. «Я визионер и фанатик, поэтому, сколько бы он [Уокер] о меня ни бился, у него ничего не выйдет», — писал он.
В оригинале меморандума о согласии 1903 года, а также в официальном договоре 1909 года было сказано, что, если издательство Doves Press прекратит деятельность, Уокер получит права на гарнитуру и будет волен использовать ее как пожелает. Мысль о том, что шрифт могут применять для машинной печати, начала преследовать Кобден-Сандерсона и буквально сводила его с ума. В 1908–1909 годах, как раз перед началом работы над «Гамлетом» — пьесой о рассыпающемся порядке при дворе, — отношения между партнерами становились все прохладнее. Уокер требовал шрифт. С декабря 1908 года Кобден-Сандерсон перестал пускать его в издательство и начал игнорировать его предписания остановить печать. Общались они теперь через солиситоров, и в июне 1909 года Уокер подал против бывшего друга и партнера иск в Высокий суд. В свое время Кобден-Сандерсон писал: «Это сотрудничество в моем представлении было не деловым партнерством, а вопросом высокой преданности». Наверное, человек с таким настроем не мог кончить иначе: в его воображении не хватало места для кого-то другого. Разговоры о высокой преданности и книге-красавице скатились в мелкие дрязги. «Мистер Кобден-Сандерсон свидетельствует свое уважение мистеру Эмери Уокеру и обращает внимание, что было бы гораздо лучше, если бы тот убрал макулатуру из сада перед домом». Стремясь избежать затянутой и дорогостоящей судебной драмы, Сидни Кокерелл — тот самый, кто в 1898 году на торгах Sotheby’s перехватил том Жансона 1476 года, а теперь стал хранителем Музея Фицуильяма в Кембридже, — придумал компромисс, на который в конце концов пошли обе стороны. Кобден-Сандерсон получил шрифт в пожизненное и неограниченное распоряжение, а Уокер — право наследовать его и после смерти Кобден-Сандерсона поступать с ним как заблагорассудится.
Однако Кобден-Сандерсону была невыносима мысль о том, что шрифт Doves Press попадет в современный машинный мир, — пусть даже это произойдет после его смерти. В своем дневнике за 11 июня 1911 года он, как обычно высокопарно, пишет нечто под заголовком «Моя последняя воля и завещание», а потом в 1916 году перепечатывает этот текст для широкой публики в последнем «Каталоге-резоне книг, напечатанных и опубликованных издательством Doves Press в 1900–1916 годах» [93].
Дну реки Темзы, на чьих берегах я создал все свои печатные книги, завещаю я гарнитуру Doves Press — пуансоны, матрицы и литеры, которые будут в употреблении на момент моей смерти. Пусть река эта перекатами волн несет свои воды в великое море и обратно вечные века — или пока не придет конец ее приливам и отливам. Пусть они разделят судьбу мира, бесконечно меняясь вместе с ним на волнах времени, и пусть не тронет их другое употребление и все остальное.
Кобден-Сандерсон два года вынашивал в себе решение бросить свой любимый шрифт в Темзу, движимый скрученной в пружину яростью, и наконец в 1913 году приступил к воплощению своего «акта посвящения».