Но Моне всегда был бунтарем и, обладая природным талантом, не горел желанием учиться — особенно так, как учились многие великие живописцы прошлого: под началом строгого наставника. Родители, надо отдать им должное, предложили отправить сына в парижскую Школу изящных искусств — самое престижное художественное заведение в мире, но одна мысль об этом внушала Моне тоску и ужас. С самого детства он больше всего любил бывать на свежем воздухе: бегать по нормандским скалам и плескаться в воде. Школа и мастерская казались ему тюрьмой.
Судьба Моне была решена, когда в двадцать лет его призвали на семилетнюю службу во французскую армию. Состоятельные родители, обеспокоенные тем, что сын прожигает жизнь, увидели шанс вмешаться. «Оставь эти глупые богемные фантазии, — сказали они, — и мы заплатим за твое освобождение от службы. Возьмись за ум. Поступай в настоящую школу».
А иначе — лишат наследства.
Но для Моне именно армия стала тем классом, куда он стремился. «Один друг, служивший в африканских шассёрах [84] и обожавший военную жизнь, заразил меня своим восторгом и вдохновил любовью к приключениям, — вспоминал он. — Ничто не казалось мне более притягательным, чем бесконечные переходы под палящим солнцем, набеги, треск выстрелов, звон сабель, ночи в пустыне под брезентовым пологом…»
Он отмахнулся от угрозы родителей и попросился в африканский полк, выбрав именно ту опасную службу, которой все остальные старались избежать.
«В Алжире, — рассказывал Моне, — я провел два поистине чудесных года. Я непрестанно видел что-то новое; в часы досуга пытался запечатлеть увиденное. Вы не представляете, насколько я расширил свои знания и как много приобрел мой глаз». Хотя интуиция и привела его в Африку, он не мог предвидеть, какое образование там получит. «Впечатления от света и цвета, полученные там, упорядочились лишь впоследствии, — говорил он, — но в них содержалось зерно моих будущих изысканий».
Неудивительно, что прошлые поколения силой загоняли детей в школу, какой бы скучной и неподходящей она ни была для многих из нас. Все в ней пропитано тиранией. Сядь. Замолчи. Читай это. Смотри сюда. Не высовывайся. Веди себя прилично. Слушай внимательно. Соответствуй. Вот контрольная. Вот домашнее задание. Вот еще одна лекция. Эй, хватит смотреть в окно. Эй, прекрати валять дурака. Эй, посмотри на свои оценки, неудачник. А в следующем году приходи и начинай все сначала.
Искусство Моне — пейзажная живопись — по определению рождалось под открытым небом… И все же родители хотели упечь его на долгие годы в душные старые здания!
Надо отдать должное Моне: даже в юном возрасте он, похоже, понимал не только то, чему ему нужно учиться, но и где и как. Он не просто отвергал то, что ему не нравилось, — он нашел то, что любил, то, что зажигало его в прямом и переносном смысле. Он всегда любил алжирские полотна Делакруа, и там, в этой стране, фактически жил внутри них — пусть даже большая часть дня и уходила на муштру и рутину. Он купался в этом свете. Вырабатывал подходы, оттачивал восприятие, взращивал выносливость и силу. Именно здесь он учился не столько писать пейзажи, которые позже его прославят, сколько чему-то более существенному. Он учился видеть то, что будет запечатлевать в пейзажах всю оставшуюся жизнь.
Вот ключ к жизни: найти свой класс — тот, что позволит вам взять образование в собственные руки.
Ведь образование — это не то, что получают, а то, что берут. То, что создают сами.
Оно рядом — если желание достаточно велико.
Леонардо да Винчи был внебрачным ребенком, а значит, в Италии XV века путь в университет был для него закрыт. Ему пришлось учиться самому. Его классом стал весь мир. Философ Эрик Хоффер тоже не учился в колледже. В годы Великой депрессии он скитался по лагерям сезонных рабочих и шахтерским городкам, а потом двадцать пять лет проработал портовым грузчиком. Все это время он много читал, но образованием был обязан людям, которых встречал, и жизни на обочине общества, в постоянной борьбе за выживание.
Для кого-то из нас классом станут армейские ряды или рабочая бригада. Для кого-то — уход из колледжа ради создания собственной компании. Для кого-то — ученичество у мастера в желанной профессии. А для кого-то — академическая стезя и все мыслимые ученые степени. Здесь нет генеральной линии. Нет единственно верного пути.
Вы должны найти школу, которая подходит именно вам, и не прогуливать занятия.
Даже если родители или эксперты пытаются вас остановить. Даже если это идет вразрез с ожиданиями общества.
Подумайте о тех, кто перечитал все книги в тюремной библиотеке. Подумайте, сколько людей родились в неблагоприятных обстоятельствах, скольким был закрыт доступ к школам и учителям, сколько страдали от дискриминации или лишений рабства, преодолевали неспособность к обучению или нищету — и все же сумели пробиться к учебе, книгам, наставникам, к знаниям.
Безусловно, в каком-то смысле они оказались в невыгодном положении, зато им повезло в другом: у них было больше времени. Больше свободы. Больше нужды. Меньше ожиданий. Меньше стандартных процедур.
Истина очевидна: учиться можно везде и всюду. Можно изучать себя в лесу или людей в маленьких городках. Учиться рисовать на пленэре или танцевать у преподавателей либо часами просматривая раздобытые видеозаписи. Учить математику по учебникам, спасенным из мусорной корзины. В конце концов, получить образование можно даже в университетском кампусе!
Мы опускаем ведра рядом с собой [85]. Мы извлекаем максимум из того, что есть.
Мир — это наш класс. Если мы сами решим сделать его таким.
Найдите своего учителя
Гай Музоний Руф не был добрым учителем.
Он не терпел глупцов, ждал от учеников молчания и требовал внимания.
Он на своем опыте знал, как тяжела жизнь: жестокие императоры трижды, а возможно и четырежды, отправляли его в изгнание. И он не нянчился с теми, кто приходил к нему учиться. Среди учеников стоика встречались даже правители, но философу было безразлично, насколько они важные персоны или чьи они дети. Неважно, ранимы они или гениальны. Ко всем он предъявлял невероятно высокие требования.
Эпиктет, учившийся у Музония, однажды допустил в задании логическую ошибку, которую счел пустяком. «Я же не Капитолий сжег», — сказал Эпиктет, пытаясь преуменьшить промах. Учитель не оценил отговорку. «В данном случае твое упущение и есть Капитолий», — отрезал Музоний, сопроводив исправление суровой отповедью [86]. Ведь ученик не просто ошибся — он поленился, а затем попытался оправдаться.
Было бы прекрасно, если бы