— Нет, Александр Павлович. Это была личная история, и она закончилась.
Беликов внимательно посмотрел на меня из-под очков. Верит он или нет — понять невозможно. Хотя о чем я. Конечно, не верит.
— Хорошо. Завтра ждем вас.
Темнело уже совсем рано. Фонарщик на углу поднимал длинный шест к газовому рожку. Вечерний Петербург втягивал в себя сырость этого мира.
До Суворовского было двадцать минут пешком.
…Письма в конверте не было. Никакого текста, ни строчки. Внутри лежал один-единственный лист, и я осторожно вытащил его.
Акварельная бумага. Плотная, чуть шероховатая. Небольшой рисунок.
Пустое кресло у распахнутого окна, за которым бьет итальянское солнце. Свет залил подоконник, лег на пол широким пятном, высветил каждую складку на обивке. Акварель была тонкая, уверенная. Анна хорошо рисовала. Я этого и не знал.
Никакого текста. Ни подписи, ни даты, ни приписки на обороте. Только кресло и свет.
Пустое кресло. Солнце било в окно, тень от спинки ложилась на пол, четкая и резкая, а само сиденье оставалось залитым светом. Пустота в центре композиции. Яркая, слепящая. Вокруг нее все было выстроено. Край занавески, угол подоконника, корешок книги на столике рядом. Жизнь продолжалась, комната была обжита, а кресло стояло пустым.
Смотри, тебя здесь нет.
Я убрал рисунок обратно в конверт и положил в ящик стола.
* * *
Глава 9
…Больной лежал на спине, подтянув правую ногу к животу. Другую вытянул прямо. Лоб блестел от пота, хотя в палате было совсем не жарко. Возраст лет сорока, лицо землистое, глаза ввалились. На тумбочке стояла жестяная кружка с нетронутым чаем.
— Когда началось? — спросил я.
— Со вчерашнего вечера, — он говорил почти шепотом. — Тянуло внизу, а потом как резануло…
Трофимов стоял по другую сторону койки. Мрачный, суровый, Рыжеватые брови сдвинуты. Впрочем, другим я его пока еще не видел. Кулагин — рядом с ним.
Я откинул одеяло. Живот вздут, но не равномерно, правая подвздошная область выбухала заметнее. Перкуторно там определялся тимпанит. При пальпации больной вскрикнул и схватил меня за руку.
— Потерпите, — сказал я. — Уберите руку.
Напряжение брюшной стенки справа было выраженным. Симптом Щеткина-Блюмберга положительный. Температура, которую Трофимов измерил час назад, тридцать восемь и четыре. Пульс сто двенадцать.
— Давно ли стул был? — спросил я.
— Позавчера. С тех пор не ходил.
Я повернулся к Трофимову.
— Аппендикулярный инфильтрат. Возможно, уже с нагноением. Живот напряжен, температура растет, пульс частит. Если не оперировать, через сутки будет перитонит.
Кулагин кивнул.
— Я тоже так думаю. Симптомы однозначные.
Трофимов тоже согласился.
— Нужно готовить к операции. Я рекомендую лапаротомию. Доступ по Волковичу-Дьяконову. До операции поставить клизму, обмыть, побрить живот. Готовьте хлороформ.
Больной смотрел на меня снизу вверх, не мигая.
— Резать будете? — спросил он.
— Будем. Иначе никак.
— А помру?
— Нет, — сказал я. — Не помрете. Рано вам. Вот если не резать — тогда да, невесело.
Он отвернулся к стене и больше ничего не спросил.
…Ординаторская была пуста. Два стола, шкаф с журналами, на подоконнике чайник на спиртовке. Мой стол стоял у дальней стены, зато у окна. Странно, что никто не занял это место, но я этим страшно доволен. Не люблю, когда окна далеко. Дискомфорт возникает, хотя вроде я не такой уж и неженка.
Я сел, расстегнул верхнюю пуговицу халата и посмотрел в окно. Во дворе дворник выдирал какой-то корень.
Жизнь определенно налаживалась. Пусть не так быстро, как хотелось, но все-таки. Только что я мыл полы едкой карболкой, сжигал в печи окровавленные тряпки и выводил кипятком клопов из матрасов. Теперь сидел в белом халате в ординаторской и осматривал больного с аппендицитом.
«Палатный надзиратель». Звучит жутковато, но что поделаешь. Официально я «надзирал» за порядком в палатах, следил за сиделками и вел записи. Неофициально лечил. Каждое серьезное решение полагалось согласовывать с ординаторами, но на практике Лебедев и Веденский просто кивали.
Утром мы с Веденским провели вскрытие и дренирование подкожного абсцесса на бедре у портового грузчика. Абсцесс был обширный, с затеками, грузчик орал. Веденский держал края раны, а я вскрывал, промывал полость и ставил марлевый дренаж по Микуличу. Операция была несложная, но на нее пришли все. Беликов встал у двери, скрестив руки, как римский патриций (хотя я точно не помню, скрещивали ли руки римские патриции), Лебедев привалился к стене. Кулагин наблюдал откуда-то из-за плеча Веденского, стараясь ничего не пропустить. Даже Мохов заглянул на минуту и остался до конца. Все смотрели, как я буду действовать. Эдакое продолжение вчерашнего экзамена. Или будто я выступал на клинической конференции, а не вскрывал гнойник.
Все прошло штатно, за одним исключением. Перед операцией я потребовал, чтобы инструменты прокипятили не пять минут, как было заведено, а двадцать. Никто не возразил.
Многое в этой больнице мне не нравилось. Перевязочный материал использовали повторно после стирки. Хирургические инструменты после кипячения складывали на нестерильный поднос. Сиделки переходили от больного к больному, не моя рук. Операционная убиралась раз в день, а не после каждого вмешательства. Все это я видел и все это надо было исправлять, хотя по этим временам такое положение дел являлось нормой. Но исправлять надо не сразу, как бы этого не хотелось. И даже не в первую неделю. Не надо делать так, чтобы вся больница встала на уши и Беликов пожалел о своем решении сделать меня врачом.
Спешить нельзя. Особенно если не хочешь вернуться в служители.
В ординаторскую заглянул Беликов.
Очки сдвинуты на лоб, взгляд серьезный. Случилось что ль что-то?
— Вадим Александрович, зайдите ко мне.
— Да, — сказал я и отправился за ним.
Беликов закрыл дверь, сел за стол и указал мне на стул.
— Я не стал спрашивать при всех, — начал он. — Но мне показалось, что здесь есть какая-то история, которую вы предпочитаете не рассказывать. И не говорите мне, что это не так.
Он помолчал, потирая переносицу.
— Вы человек с университетскими знаниями. Это очевидно. Сегодняшняя операция, вчерашняя история с удушьем, тот экзамен, который мы вам устроили. Я двадцать пять лет в медицине, Дмитриев, и я вижу разницу между начитанным студентом и человеком, который работал с больными. Так вот