Через пару секунд я пропустил удар.
Высокий удар правой ногой, попавший мне в левое плечо. Жак туда и метил. Не в голову, ее легче убрать, а именно в плечо, решив, что так будет надежней, и оказался прав.
Ощущение было такое, будто в меня врезалось бревно. Руку обожгло от плеча до кончиков пальцев, и на секунду я решил, что она сломана. Нет. Шевелится. Но онемела изрядно.
Жак это почувствовал. Глаза его блеснули, и он пошел на меня уже откровенно, без осторожности. Следующий удар ногой, низкий, в бедро. Я едва успел убрать ногу. Сразу за ним серия руками: размашистый правый, потом левый хук, потом снова правый, уже откуда-то сверху. Удары были широкие, нетехничные по боксерским меркам, но каждый из них нес в себе сто двадцать килограммов живого веса. Я уклонялся, нырял под его руками, отшагивая назад, и чувствовал, как воздух свистит у виска.
Жак отступил на шаг, перевел дыхание. Я тоже. Левая рука работала процентов на семьдесят. Плечо ныло. Еще один такой удар, и можно будет драться одной рукой. Это Жак тоже понимал.
Он снова двинулся вперед. Уверенно, спокойно. Руки внизу, у пояса. Он больше не боялся моих ударов. Он знал, что выдержит, и знал, что в ближнем бою задавит меня весом. А ударов ногами он от меня не видел за весь бой ни одного, поэтому решил, что я их не умею. Разумное предположение. Боксеры ногами не бьют.
Только я не совсем боксер. И если жизнь заставит…
Снова вспышка магния. Белый свет, дым, на мгновение лицо Жака стало совсем белым, как гипсовая маска.
Он шел на меня. Руки внизу. Подбородок открыт.
Я прыгнул.
Вверх и вперед, с толчка задней ноги, вкладывая в удар вес всего тела. Правая нога распрямилась, как пружина, и подошва гимнастической туфли врезалась ему точно в подбородок.
Удар прошел снизу вверх. Голова Жака запрокинулась, ноги оторвались от песка, и на какую-то долю секунды я увидел, как его глаза закатились, обнажив белки. Потом он рухнул на спину всем своим весом. Песок взметнулся облаком.
Жак лежал неподвижно. Руки раскинуты, ноги согнуты в коленях.
Судья бросился к нему, начал считать. В тишине цирка его голос звучал гулко, как в пустой церкви. Раз. Два. Три.
Я стоял на месте, опустив руки.
Семь. Восемь.
Жак пытался встать, но у него это не получалось. Кое-как перевернулся на бок, но для продолжения боя этого явно недостаточно.
Девять. Десять.
Судья махнул рукой.
— Браво! Браво! — Скроботов вскочил и захлопал в ладоши. Его журналисты загалдели, фотограф снова зажег вспышку. Им было решительно наплевать на лежащего без сознания Жака. У них появился материал. Материал гораздо лучше того, на который они рассчитывали. Они ехали сюда снимать банальный сюжет, как француз избивает дерзкого врача, а получили сенсацию.
— Завтра в номер! — кричал Скроботов, размахивая руками. — В номер, Пашенька, все в номер!
Кто такой Пашенька, я не знал. Да и какая разница.
Я подошел к Скроботову. Должно быть, выражение моего лица ему не понравилось, потому что он сделал шаг назад и поднял руку ладонью вперед.
— Разумеется, без имени! — торопливо добавил он. — Никаких имен! Просто сенсация! Обычная сенсация! Молодой врач из захудалой больницы принял вызов на дуэль от профессионального бойца и указал ему его место! Да здравствует интеллигенция и ее крепкие кулаки! На фотографиях вас никто не узнает, ручаюсь! Там будут только силуэты!
Он помолчал секунду и добавил уже тише, другим тоном:
— Горжусь знакомством с вами, сударь. Искренне горжусь.
В устах Скроботова это звучало примерно так же убедительно, как клятва верности в исполнении карточного шулера. Ну да ладно.
Я подошел к Жаку. Бросив свои попытки подняться, он лежал на песке. Глаза его были закрыты, дыхание ровное. Челюсть вроде не сломана, даже зубы, как ни странно, на месте. Классическая картина: удар в подбородок, резкое запрокидывание головы, ротационное ускорение мозга внутри черепной коробки, кратковременная потеря сознания. Но упал не затылком. Опасно, но не смертельно, если нет внутричерепного кровоизлияния.
Я присел рядом, приподнял ему веко. Зрачок сузился от света. Хорошо. Второй тоже. Одинаковые, без анизокории. Пульс на шее ровный, сильный. Дыхание свободное, язык не западает. Жить будет.
Жак заморгал, застонал и сел. Обвел арену мутным взглядом, остановился на мне и широко, по-детски улыбнулся.
— Vous m’avez trompé honnêtement, — сказал он и потряс головой. — C’est magnifique.
«Вы меня честно обманули. Великолепно».
Он протянул мне руку, и я пожал ее. Ладонь у него была размером с хорошую сковороду.
— Tout le combat vous avez frappé avec les mains, — продолжал он, все еще сидя на песке и улыбаясь, как ребенок, получивший неожиданный подарок. — Et moi, j’ai baissé ma garde en bas. Et là, le pied! Personne ne m’a encore attrapé comme ça.
«Весь бой бил руками, я опустил защиту вниз, а тут нога. Никто меня еще так не ловил».
Я помог ему подняться. Стоял он нетвердо, покачивался, но на ногах держался. Двое работников цирка подхватили его под руки и повели за кулисы. Жак обернулся, помахал мне свободной рукой и крикнул что-то одобрительное.
Над ареной все еще висело облако магниевого дыма. Фотограф лихорадочно менял пластины, Скроботов кому-то что-то диктовал. Журналисты возбужденно переговаривались. Праздник у людей.
Веденский сидел неподвижно. Наверное, осмысливает увиденное, но получается так себе.
И тут у меня появилась мысль.
Скроботов — грязный, продажный, беспринципный газетчик. Человек, который несколько часов назад подставил Веденского и отправил против меня профессионального бойца. Ублюдок, если называть вещи своими именами.
Но с тиражом в сотни тысяч экземпляров.
Мысль была неприятная, но от нее не получалось отмахнуться. Комиссия Хирургического общества, которая должна оценить наш метод, состояла из пяти уважаемых врачей, для которых мы никто. Редактор «Русского врача» отложил публикацию на месяц или больше. Профессура встала в глухую оборону. Бюрократическая машина работала против нас с тупой, непробиваемой надежностью.
А у Скроботова был «Петербургский листок». Газета, которую читала вся столица. Газета, которая могла за один день сделать из неизвестного метода тему для разговоров в каждой парикмахерской и каждом трактире. Да, она желтая и