Есть только один человек, способный победить его, — и он уже в пути сюда.
— Бог Смерти идет, — говорю я, пока мы проносимся мимо бесконечных рядов статуй, посвященных ему.
— Пусть идет, — бросает Рейкер; он не выглядит настолько обеспокоенным, насколько следовало бы, прорубая своим клинком путь сквозь заросшие участки дикого сада.
— Даже тебе стоит бояться богов, Рейкер, — произношу я, сбиваясь от быстрого бега.
В порыве необузданного гнева рука Рейкера выбрасывается вперед; его меч вспыхивает, и он молниеносно рассекает воздух. Ближайшая статуя превращается в груду обломков.
Я сглатываю. В глубине души я ожидаю, что среброволосый бог вот-вот явится из огненных глубин преисподней и сразит нас на месте. Но он не является. По какой-то милости — нет.
И на границе земель лорда Родина мы без происшествий ускользаем в тишину леса.
Остаток дня мы идем молча, прежде чем разбиваем лагерь в последней лесной полосе под защитой ожерелья из звездного света, которое Рейкер оставил у себя.
Я почти не сплю, ожидая, что Бог Смерти появится в любой момент в окружении своих демонов. Но солнце встает — так же, как должна встать и я.
Вставай, — приказываю я себе, хотя я вымотана. Хотя мне совсем не хочется. Колени хрустят, когда я поднимаюсь на ноги.
— Почему ты так говоришь?
Я моргаю. Я и не заметила, что произнесла это вслух.
Рейкер выжидающе смотрит на меня.
— Это… это кое-кто постоянно говорил мне раньше. Он говорил: «Ты поднимаешься, всегда». Иногда мне приходится напоминать себе, зачем. Потому что порой подниматься очень трудно.
Он выглядит глубоко задумавшимся.
Я начинаю выходить из просеки, но его голос останавливает меня.
— Арис, — говорит он. И впервые — впервые он произносит мое имя почти как мольбу.
Я медленно поворачиваюсь к нему лицом.
Он стоит совсем рядом. И произносит последнее, что я ожидала услышать:
— Я помню тебя.
Я напрягаюсь. Пульс сбивается. Нет. Я бы не поверила ему, если бы не видела его лица, если бы он не откинул капюшон, словно желая открыться мне. Показать то, что он не показывает больше никому.
Он возвышается надо мной, совсем как в тот день, и продолжает:
— Я приказал им выбросить тебя на улицу. Не в тюрьму. — В его глазах вспыхивает гнев, резкий и пылающий, прежде чем исчезнуть. — Я не знал, что они ослушались. Я не знал… я не знал, что они…
— Вырезали свои имена на моей спине ржавыми лезвиями? — спрашиваю я, и мой голос дрожит. Слезы щиплют глаза, но я не даю им упасть. Я не стану тратить их на этих никчемных стражников.
Его взгляд на мгновение содрогается. И в это мгновение я вижу вспышку искренней эмоции. Боль. Ярость. Убежденность.
— Я должен был знать. Должен был это остановить. — Его взгляд впивается в мой, когда он говорит: — Мне жаль.
Все слова, что я собиралась высказать, умирают в моем горле.
Потому что ни за что на свете я бы не подумала, что Харлан Рейкер будет извиняться передо мной.
Я открываю рот. Закрываю. В конце концов я просто качаю головой и говорю:
— Это не имеет значения.
Я собираюсь идти дальше, но его рука перехватывает мое запястье. Одно это прикосновение. Оно пускает огонь по моей крови. Я оборачиваюсь к нему, и его глаза пылают, глядя в мои. Сияющие, великолепные серые глаза, словно облака перед бурей.
— Это имеет значение, Арис, — говорит он. — Ты… ты имеешь значение.
Я не знаю, почему эти простые слова проникают в самую мою суть. Не знаю, почему от них жжет в глазах. Я так долго винила и ненавидела себя, что мысль о том, что кто-то видит во мне не только худшие мои поступки… что кто-то вообще за меня переживает…
— Нет, — говорю я, искренне в это веря. — Ты сказал раньше, что в тебе нет ничего, кроме ярости и мести. Я… я такая же, Рейкер. Может, когда-то я и была кем-то. Но того человека больше нет. У меня осталось последнее дело. Последнее, за что стоит сражаться. А потом… потом для меня ничего не останется.
Его глаза твердеют. Он выглядит разгневанным.
— И что дальше? Ты просто позволишь себе умереть?
Я качаю головой.
— Нет. Но я с самого начала знала, на что подписываюсь. Что… что, скорее всего, конец этого пути станет моим концом. И… я примирилась с этим. Я готова умереть ради этого.
Он ищет что-то в моем взгляде. Слабость? Хоть тень сомнения в моей абсолютной уверенности? То, что он находит, заставляет его нахмуриться.
— И как ты планируешь убивать этих богов, Арис?
Я пожимаю плечом.
— Своим мечом. Я поняла, что он неплох.
— Тем самым, которым ты не умеешь пользоваться? — усмехается он, и я вижу его насквозь. Он пытается заставить меня усомниться в себе. Пытается заставить меня передумать.
— Умею, — отрезаю я. — Ты сам меня тренировал.
Его ноздри раздуваются. Я почти физически ощущаю слова, повисшие между нами, — те, что он оставляет при себе. Мы сверлим друг друга взглядами.
Я снова отворачиваюсь, и его пальцы соскальзывают с моего запястья — он меня отпускает.
Мы идем мили напролет без остановок, пока земля не становится настолько сухой, что по ней расползаются трещины.
— Мы почти у пустыни, — говорю я.
Рейкер кивает, словно и так это знает.
Мы добираемся до последнего источника, отмеченного на карте. Мы пьем проточную воду и наполняем фляги. Возможно, это последняя вода, которую мы видим за долгое время.
Сорок первый день похода. Возможно, если я воспользуюсь клятвами на своем мече, я смогу перенестись к одному из Великих Домов и получить право прохода обратно к вратам, чтобы успеть вернуться вовремя. Возможно, это путешествие действительно убьет меня. Так или иначе… я почти добралась до богов. Я почти у цели.
— Готов? — спрашиваю я Рейкера, глядя на бесконечное море песка. Где-то там, в этой пустыне, обитает существо, с которым не смог справиться даже Вандер Эврен.
«Я ничего не боюсь», — говорил Рейкер. Сейчас же он выглядит нерешительным.
— Давай покончим с этим, — бросает он.
Дюны переливаются сверкающими оттенками заката. Повсюду рассыпаны серебристые искры, ловящие свет, прежде чем их накроет очередным слоем песка.
— Интересно, сколько всего здесь было потеряно, — произношу я, думая о том, что под нами может