И это лишь начало сущего людского потока, что вдруг хлынул в участок. Следом появляется семья из четырех человек: невероятно молодые родители с двумя ребятишками – недавно начавшим ходить мальчуганом и совсем еще младенцем, при виде которого сердце у меня так и сжимается. За ними входит седовласый мужчина в сопровождении собственной копии, только вдвое моложе, причем у обоих из-под пальто виднеются передники. Теперь в помещении и яблоку негде упасть, а уж про запах и вовсе лучше промолчать.
Дежурный полицейский спешит отделаться от нас:
– Дамы, нам необходимо оформить преступников и заняться реальными проблемами граждан. Так что, если вы явились сюда только из-за какого-то там мифического признания, прошу вас покинуть участок. – С этими словами он указывает нам на выход.
Мы лавируем через толпу и по очереди протискиваемся в дверь. На тротуаре снаружи собираемся в кружок, и Найо констатирует:
– Что ж, не получилось. Дороти, а у вашего супруга нет больше никакой информации, кроме отделения полиции, где получили признание убийцы?
– Увы.
Однако Марш не успокаивается:
– А откуда у него эти сведения, он не сообщил?
– Мак ничего больше не написал. А беспокоить его мне бы сейчас не хотелось, поскольку муж по горло занят – поджимают сроки со сдачей очерка по делу Таррингтона.
Нам необходимо определиться с дальнейшими действиями, но как раз в этот момент раздается оклик:
– Прошу прощения, дамы, это вы интересовались в полиции насчет признания убийцы?
Мы оборачиваемся и видим молодого мужчину с темными кудрями, выбивающимися из-под кепки. Я узнаю его скорее по переднику, нежели по чертам лица или волосам. Это он пришел в полицейский участок вместе с пожилым джентльменом – предположительно, своим отцом.
– Да, мы, – отвечаю я. – А могу я узнать, почему вы спрашиваете?
– Потому что именно я обнаружил это самое признание.
– Что-что? Неужели и впрямь вы? – вырывается у Найо.
– Ну да. – Молодой человек бросает взгляд на отца, который тоже вышел на улицу, и тот кивает в знак разрешения. – Наша семья держит рыбную закусочную – вон там, за углом, – и когда я делал уборку перед закрытием, нашел на полу листок с признанием. И сразу же отнес его копам.
– Не расскажете ли поподробнее? – просит Агата.
– Увы, не могу. Полиция запретила. Нам велели держать язык за зубами, и пока мы именно так и поступали. Но нам с папой стало любопытно, как продвигается дело, и мы заглянули в участок, – отвечает молодой мужчина, снова косясь на отца.
«Однако он явно хочет поделиться информацией, иначе не окликнул бы нас», – приходит мне в голову. И видимо, не только мне одной.
– Мы понимаем, что вы рискуете. Как, впрочем, и мы сами. Найденное вами признание – ключевая улика, – невозмутимо отзывается Эмма. – Но мы можем компенсировать вам риск.
– Сколько? – без экивоков спрашивает ее собеседник.
– Двадцать фунтов.
Услышав, какую сумму баронесса ему предложила, я с трудом сдерживаюсь, чтобы громко не ахнуть. Двадцать фунтов – да для некоторых это целое состояние, особенно в нынешнее непростое время, когда бушует мировой экономический кризис! Коли на то пошло, я недавно где-то прочла, что сейчас средний годовой доход составляет сто пятьдесят фунтов.
– Сорок. – Он пытается торговаться.
– Может, сойдемся на тридцати?
Мужчина кивает, однако молчит. Судя по всему, рот он раскроет лишь тогда, когда в его потной ладони окажутся банкноты. Эмма вручает ему деньги.
– Бумажка была разорвана пополам и скомкана, – начинает он. – Когда я разгладил ее и соединил две части, прочитать текст не составило труда.
– И что же там говорилось?
– «Я убил медсестру Мэй Дэниелс».
– Что, так и было написано? – изумленно спрашиваю я. Вот уж никак не ожидала подобной прямолинейности.
– Именно так.
– Что-нибудь еще в записке было? – подключается Марджери.
– Ага. Я запомнил текст наизусть: «Настоящим свидетельствую, что я убил медсестру Мэй Дэниелс в Булони, рядом с Наполеоновской колонной». И внизу какие-то каракули. Я так понял, что это была подпись.
Сердце у меня тут же начинает бешено колотиться. А вдруг благодаря этой новости мы сможем выйти на убийцу девушки? Не связано ли это признание с тайным возлюбленным Мэй? Хотя вполне возможно, что и нет.
Или же записка – всего лишь ложный след? Уж очень кстати она появилась…
– Подпись была распознаваемой? – спрашиваю я.
– Вы имеете в виду, смог ли я прочесть ее?
– Совершенно верно.
– Нет.
– А вы не обратили внимания, кто оставил бумажку?
– Своими глазами не видел, но догадываюсь. Перед самым закрытием за тем столиком сидел один джентльмен, вроде как иностранец. И он что-то писал в блокнотике огрызком карандаша.
– А как этот человек выглядел?
– Темноволосый, черноглазый… И даже кожа у него была очень смуглой, как будто он загорел на солнце. Больше ничего сказать не могу, мне было не до разглядывания этого посетителя – меня ждали другие столики. – Чуть помолчав, мужчина добавляет: – Хотя одну вещь я все-таки заметил.
– Какую же?
– Когда он делал заказ, его акцент показался мне довольно забавным. Только я в говорах не разбираюсь, потому понятия не имею, из каких краев был тот джентльмен.
– А полиция не привлекала вас к сотрудничеству?
– В смысле?
– Ну, может, они попросили вас опознать какого-то задержанного? Или предложили описать незнакомца художнику, чтобы тот набросал его примерный портрет?
Молодой мужчина фыркает, и отец вторит ему.
– Ну нет! И очень сомневаюсь, что такое вообще произойдет.
– Почему же?
– Потому что, когда мы сейчас заглянули в участок узнать, не надо ли им от нас чего, тот констебль за столом сказал, что они пришли к выводу, будто та записка – просто розыгрыш.
Глава 27
30 марта 1931 года
Лондон, Англия
Я расхаживаю по квартире. На плотно заставленных книжных полках мое внимание привлекает основательно истрепавшийся Оксфордский толковый словарь, служащий мне верой-правдой еще со времен колледжа. Вытаскиваю его и принимаюсь лихорадочно перелистывать, пока не отыскиваю нужное слово: «Розыгрыш – умышленное введение в заблуждение, иногда совершаемое в шутку и почти всегда подразумевающее обман или вымысел». И как же, скажите на милость, полиция без всякого расследования распознала в этом признании обман? Не говоря уже о том, что ни в признании, ни в убийстве Мэй ничего забавного нет. Внутри меня закипает ярость. Неудивительно, что работать сейчас я совершенно не в состоянии.
Вернув фолиант на почетное место в шкафу, я осознаю, что в данный момент готова взяться за что угодно, лишь бы не за сочинительство. Просто невозможно сосредоточиться на лежащем в основе моего романа придуманном убийстве, в то время как раскрытия требует самое что ни на есть настоящее.