Эта атака вызвала особенно бурное возмущение читателей. Появились письма, уличающие Солоухина в неточностях, даже в клевете. Выяснилось, что многие из приведенных в его списке в зале не были. Так, например, Паустовский на собрание не явился, хотя тогдашнее руководство Союза писателей оказывало на него довольно сильное давление.
Но, по правде говоря, разве это важно? У Солоухина ведь речь идет о другом: о том, что ни один из перечисленных им «страстных почитателей Пастернака» не заявил вслух своего протеста.
В самом деле: почему спрашивать надо только с тех четырнадцати, которые оказались на трибуне? Ведь помимо выступавших было еще примерно столько же записавшихся: за недостатком времени им не дали слова. И среди записавшихся были люди весьма почтенные: Владимир Дудинцсв, например, Давид Кугультинов. Не исключено, правда, что они записались в ораторы для того, чтобы защищать Пастернака. (Даже Анатолий Софронов уверял, что он был против исключения этого замечательного поэта, стихи которого всегда высоко ценил.)
Сейчас, когда уже опубликована стенограмма того собрания, каждый желающий может сам окунуться в атмосферу этого давнишнего суда Линча и убедиться, что «активистов» там было гораздо больше четырнадцати. По меньшей мере несколько сотен. Неуправляемая стихия толпы, орущей «Распни его!», захлестнула и даже перехлестнула написанный заранее сценарий.
Вот собрание подходит к концу. Зачитывается (разумеется, под ‘ аплодисменты) проект резолюции. Казалось бы, дело за малым: принять эту резолюцию, как водится, единогласно, и все тут.
Но вот тут-то как раз и началось самое чудовищное:
ГОЛОС С МЕСТА. Мне кажется, что в резолюции слово «космополит» надо заменить словом «предатель».
Н.В. ЛЕСЮЧЕВСКИЙ. В этом проекте слово «предатель» присутствует и слово «предательство» тоже присутствует, но человек, предающий свою Родину и идущий на службу к международной реакции, является антипатриотом, космополитом…
ГОЛОСА. Правильно…
Р. АЗАРХ. В резолюции нужно сказать: «Творческое собрание писателей просит Советское правительство лишить Пастернака советского гражданства».
С.С. СМИРНОВ. Я думаю, здесь ясно выражено наше отношение, и дело Советского правительства принять окончательное решение…
ГОЛОС С МЕСТА. Почему Советское правительство должно решать само, без нас? Мы должны просить Советское правительство. И надо так и записать: «Просить Советское правительство…»
С.С. СМИРНОВ. Голосую: кто за то, чтобы вставить в резолюцию эту фразу?.. Кто против? Поправка принимается. Есть ли еще поправки?
ГОЛОС С МЕСТА. В резолюции есть такое место, что Пастернак давно оторвался от нашей действительности и народа. Фраза эта неправильна, так как он не был никогда связан с народом и действительностью.
В. ИНБЕР. Эстет и декадент — это чисто литературные определения. Это не заключает в себе будущего предателя. Эго слабо сказано.
С.С. СМИРНОВ. По-моему, это сказано очень определенно…
Как видите, председательствующему С.С. Смирнову пришлось даже слегка отбиваться от энтузиастов, жаждущих еще большей крови. «Но в горло я успел воткнуть и там два раза повернуть мое оружье», — рассказывает лермонтовский Мцыри про свой бой с барсом. Вот так же В. Инбер, Р. Азарх и другие авторы «поправок» хотели не только воткнуть, по еще и «два раза повернуто» свое оружие в теле жертвы.
В конце концов резолюция была принята под торжествующий рев зала. Так что до некоторой степени В. Солоухин прав, вина за случившееся лежит не только на тех четырнадцати которые выступили с речами. Вина — на всех участниках суда Линча.
И даже не только на них. Ведь Пастернака исключали от имени всех писателей страны. И ни один не выступил против. Все молчали.
Можно пойти еще дальше.
Я в 1958 году еще не был членом Союза писателей. Но есть ли у меня право говорить, что я так-таки уж совсем не причастен к тому, что тогда произошло?
Думаю, что такого права у меня нет. Требование лишить Пастернака советского гражданства касалось ведь не только писателей. Оно исходило как бы от всех граждан нашей страны. Стало бы ть, и от меня тоже. А я молчал.
В январе 1980 года, когда Андрея Дмитриевича Сахарова выслали в Горький, Владимир Войнович написал и отправил в газету «Известия» такое письмо:
Позвольте через вашу газету выразить мое глубокое отвращение ко всем учреждениям и трудовым коллективам, а также отдельным товарищам, включая передовиков производства, художников слова, мастеров сцены, Героев Социалистического Труда, академиков, лауреатов и депутатов, которые уже приняли или еще примут участие в травле лучшего человека нашей страны — Андрея Дмитриевича Сахарова.
Что могло помешать мне написать такое же (пусть не такое уж ос-зроумное по форме, но примерно такое же по смыслу) письмо, чтобы заявить о своем неучастии во «всенародной» травле Пастернака? Пожалуй, с Солоухина даже меньший спрос, поскольку он явно не причисляет себя к «страстным почитателям Пастернака». (Вот если бы исключали его друзей — Астафьева, Алексеева, Белова, Распутина, — тогда бы он, зажав столовый нож в зубах, «ползком пополз бы».)
Но я-то! Я-то ведь причисляю и причислял себя к почитателям Пастернака! И вот — молчал…
Так, может быть, не так уж далек от истины Владимир Солоухин, когда восклицает с нескрываемым злорадством:
Нет уж, дорогие мои, хорошие, если уж отмываться и каяться, так давайте все вместе, сообща, все, кто был в том зале и вообще кто числился тогда советским писателем.
Может быть, он прав?
2
«Почему все, как один, промолчали? Почему — ни звука, ни шороха? Почему — ни возгласа, ни реплики, ни словечка в защиту поэта?» — спрашивает Солоухин.
С тем же вопросом обращается к людям нашего (и старше нас) поколения Наталья Иванова в своем открытом письме поэту Марку Лисянскому («Дружба народов», 1987, № 12):
В романс В. Дудинцева «Белые одежды» меня поразил вопрос, который задает сам себе «народный академик» Рядно, изворотливый и хитрый демагог, уже посте того, как минули его «времена»: «Их было сколько? Тысячи, а я один. Почему они мне сдались?» Это для него историческая и психологическая загадка. Но не только для него — и для нас с Вами!.. Я не судить хочу, мне Вас понять важно. И ведь всегда будет так: каждое повое