В споре Натальи Ивановой с Марком Лисянским все мои симпатии целиком на ее стороне. А вот насчет того, что ей представляется исторической и психологической загадкой… «Подумаешь, бином Ньютона!» — как говорит Коровьев у Булгакова. Загадка отгадывается просто–, «народный академик» нагло врет, утверждая, что он был один против тысяч. За ним, за этом самым «народным академиком» Рядно (читай — Лысенко), стояли армия и флот, весь могучий аппарат насилия огромного государства. Выступить против «народного академика» — это значило в одиночку объявить войну великой державе.
Даже просто НЕ выступить в поддержку «народного академика» в тех условиях, то есть просто промолчать, уже было актом мужества, формой сопротивления давящей силе тотального зла.
Для доказательства своей лояльности простого молчания сплошь и рядом бывало уже недостаточно. Вполне лояльным считался только тот, кто присоединял свой голос к реву толпы, требующей распять очередную жертву. Вспоминаю рассказ (в чьих-то мемуарах) о человеке, который, не желая голосовать за резолюцию, требующую для кого-то смертной казни, решил на время голосования потихоньку выйти из зала — ну, скажем, в буфет. Когда он вернулся в зал, председатель собрания объявил:
— А вот наконец и товарищ Такой-то! Мы, знаете ли, решили вас дождаться. Вопрос серьезный, резолюция должна быть принята единогласно.
Товарищ, которому не удалось отсидеться в буфете, все-таки не стал голосовать за смертную казнь. И поехал на Соловки.
Нет, почему молчали тогда — это как раз понятно. Непонятно, почему молчим сейчас! Почему только у одного Каверина хватило совести сказать вслух, что он испытывает чувство стыда, вспоминая, как он «храбро» спрятался, чтобы не участвовать в кара тельной акции? Почему только он один упрекает себя в том, что не поехал на собрание, чтобы проголосовать против?
Приятно нам это или не приятно, но ответ тут может быть только один: таково нравственное состояние нашего общества. Все мы немного «Солоухины». Даже Наталья Иванова, восклицающая: «Я не судить хочу, мне Вас понять важно!» Заметьте: вас, а не себя.
Да, конечно, когда травили Пастернака, она была еще дитя. Но мало ли было уже в ее время таких судов Линча?
«Почему… Вы молчали в 1958-м, когда не грозили ни тюрьма, ни Колыма? Или страх был еще так близок?» — спрашивает она Марка Лисянского. Но ведь и он может спросить у нее: «А почему молчали Вы в 1979-м, в 1980-м, в 1982-м, когда мордовали участников альманаха «Метрополь» и выдворяли из страны Войновича, Аксенова, Владимова? Когда чуть ли не каждый день на страницах газет обливали грязью Сахарова, и потом, когда его выслали в Горький? Разве Вам тогда угрожали тюрьмой или Колымой?»
Сейчас многие пишут о стыде. Ст. Рассадин одну из своих статей так прямо и озаглавил: «О пользе стыда». В ней он стыдил Михалкова, Софронова, припоминая им разные их неблаговидные поступки. Справедливо стыдил. Пафос его статьи был благороден.
Вот и Каверин тоже говорит о стыде («Когда я думаю об этом, я испытываю чувство стыда»). Но какая разница между этими двумя позициями! Каверину стыдно за себя, Рассадин стыдит других.
Сам Рассадин с таким определением своей позиции, разумеется, не согласен. Он даже написал по этому поводу специальное письмо в редакцию, в котором уточнял и разъяснял свое понимание этого деликатного вопроса. При этом цитировал свою статью. Сперва такой ее абзац:
Сейчас то и дело читаем (и сами пишем): «Мы лгали… мы аплодировали Брежневу и Черненко… мы… мы… мы…», и порою вдруг рассердишься на самого себя: что возводить напраслину? Я-то, к примеру, не аплодировал. И вроде не лгал.
Не аплодировал, не лгал… Все это, конечно, очень почтенно. Примерно в таком же духе высказывался, если помните, главначпупс Победоносиков в пьесе Маяковского «Баня»:
Я зато не пью, не курю, не даю «на чай», не загибаю влево, не опаздываю, не предаюсь излишествам, не покладаю рук…
На что ему резонно было отвечено:
Это вы говорите про все, чего вы «не», «не», «не»… Ну а есть что-нибудь, что вы «да, да, да»?
Каверин тоже не аплодировал и не лгал. И тем не менее ему стыдно. Стыдно, что у него хватило смелости только на то, чтобы НЕ участвовать в травле Пастернака. Ему мало того, что он — «не». Он хотел бы иметь моральное право сказать и о том, что он — «да».
В этом своем чувстве Каверин был не одинок.
Вот небольшой отрывок из дневника Федора Абрамова (записано 17 ноября 1969 года):
Все думаю — который уже день — как быть: писать или не писать по поводу исключения Солженицына из Союза писателей. Ибо последствия могут быть самые неожиданные. Может вообще ничего не быть, а можно оказаться и за бортом литературы, вернее, журналов — ведь существуют же проскрипционные списки… Хочется плюнуть в морду этим мерзавцам, показать, что ты человек. Ну а если действительно тебя на несколько лет вычеркнут из литературы? Кому это выгодно? А тем же мерзавцам. И потом, надо в конце концов уяснить себе раз и навсегда: зачем ты живешь? Кому служишь? Народу? Так народу в тысячу раз важнее, чтобы ты «Коней» своих напечатал, нежели вспыхнул на минуту! Да, втаптывают в грязь человека на виду у тебя. А миллионы не втаптывают ежечасно и ежедневно? За Солженицына вступится интеллигенция, а за миллионы кто? Нет. Сделать выстрел нетрудно, а вот ты, оплеванный и униженный, заставь себя работать годы и годы — в тиши, в забвении полном, без всякого вознаграждения и морального, и материального — вот это подвиг. Вот это мужество.
Запись эта и сама по себе чрезвычайно интересна: она представляет поистине огромный интерес для социального психолога, пытающегося понять сложную природу Homo Soveticus’a. Но только ради этого я не стал бы ее здесь приводить. А привел потому, что в тот же день Ф. Абрамов сделал к ней такую приписку:
Перечитал, что записал, и взвыл от ужаса: во что же мы превратились? Поймут ли нормальные люди, из-за чего мы дрожали от страха? И куда же еще дальше?
Как не похоже это на Рассадина, который с неколебимым сознанием собственного достоинства говорит о себе:
Я-то, к примеру, не аплодировал… А те, что не только аплодировали, но служили застою со счастливым усердием первых учеников, что давили и гнали, они для меня не «мы»…
Но оставим, наконец, в покое этот злополучный