Семнадцатилетняя девочка на ночных сборищах? Если его подозрения верны, то речь шла о чём-то гораздо худшем, чем контрабанда антиквариата.
Степан перевернул обложку досье Ставицкой и обнаружил приколотый с обратной стороны портрет Елены — не из учётных карточек, а из домашнего архива. Девушка улыбалась, откинув назад тёмные волосы. Те же черты, что у матери, тот же разрез глаз, изгиб губ, та же линия скул, но без строгости Анны Никоновны — живое, открытое лицо.
Он поймал себя на том, что разглядывает карточку слишком долго. Закрыл досье и встал, прошёлся по комнате, разминая затёкшую спину. Поясница ныла от жёсткого стула, в голове шумело от усталости.
Остановился у подоконника, глядя в тёмное стекло. Связь между этими женщинами не складывалась до конца. Анна Ставицкая — безупречная репутация, образцовые характеристики. Как она могла быть причастна к собраниям у хозяйки «салона», если даже не значилась в списках посетителей? Контакт через третье лицо? Через Кристину? Через дочерей? Ни один вариант не казался убедительным.
И ещё одно не давало покоя — что сейчас угрожает Елене? Алина Попова — ровесница, подруга — бывала у старухи с семнадцати лет. Алина и Елена близки. Если мать Алины привела туда собственную дочь, что мешает ей привести и чужую?
Родионов вернулся за стол и взял чистый лист. Нужен был рапорт на оперативную разработку, без него не получить санкцию на наружное наблюдение. Каждое слово следовало выверить — дело находилось на личном контроле у Андропова, и текст пройдёт через несколько пар глаз, прежде чем ляжет на стол председателя КГБ.
Степан задумался над формулировками. Подозрения вели к притону — слишком многое указывало на это: дорогое бельё у врача с зарплатой в сто восемьдесят рублей, ночные «процедуры» вне графика, несовершеннолетняя дочь Поповой на выходе из замоскворецкого адреса в полночь. Но писать об этом напрямую означало раскрыть связь с гибелью Анны Ставицкой — а именно это капитан хотел пока оставить при себе. Пока не поймёт масштаб происходящего.
Он нашёл другой ход. Хозяйка «салона» — бывший эксперт по антиквариату, в прошлом привлекалась за продажу икон иностранцам. Попова работает во «Внешторге» с постоянными загранкомандировками. Обе — постоянные участницы закрытых приёмов. Достаточно, чтобы обосновать разработку по линии возможной контрабанды и несанкционированных контактов с иностранцами. Чистая, понятная, не требующая лишних объяснений версия. Ни слова о мёртвых врачах, ни слова о белье и духах. Настоящее расследование останется в его голове — до тех пор, пока не появятся доказательства.
Родионов методично изложил факты, поставил подпись и откинулся на стуле. Взгляд его снова упал на портрет Елены — досье Ставицкой лежало раскрытым. Он вспомнил, как дрогнули её ресницы, когда она подавала ему чай во время допроса. Как осторожно поставила чашку, стараясь не расплескать. Подумал, что после завершения расследования, когда отчёты будут сданы и рапорты подшиты, — можно было бы пригласить её в «Арагви». Может быть, она любит грузинскую кухню.
Усмехнулся собственным мыслям, закрыл папку и убрал в сейф.
Кабинет полковника Суламова находился на четвёртом этаже главного здания КГБ на площади Дзержинского, в конце длинного коридора с бордовой ковровой дорожкой, приглушавшей шаги. Родионов шёл по этому коридору, зажав под мышкой картонную папку с материалами. Полковника он не боялся — за семь лет совместной работы между ними сложились почти доверительные отношения, насколько это вообще возможно в системе, где степень откровенности определяется уровнем допуска. Но сегодняшний разговор мог определить судьбу операции, которая с каждым днём казалась всё более необходимой.
Секретарша Виктора Андреевича — сухопарая женщина с безупречно прямой спиной — подняла глаза от печатной машинки, когда Степан вошёл в приёмную.
— К полковнику. По срочному делу, — он показал папку.
Она кивнула и нажала кнопку селектора:
— Товарищ полковник, капитан Родионов к вам.
— Пусть войдёт, — раздался глухой отклик из динамика.
Рабочий кабинет Суламова отличался спартанской простотой. Стены цвета выцветшей охры, стандартный письменный стол с выдвижными ящиками, шкаф с документацией вдоль стены. Жалюзи на окнах были приоткрыты, пропуская тусклый свет пасмурного утра. Над столом — портрет Брежнева с тяжёлыми веками и густыми бровями, чуть ниже — Ленина. Между ними — подробная карта Москвы с пометками, понятными только хозяину помещения.
Сам полковник сидел за столом, сосредоточенно изучая какие-то бумаги. Не поднял головы, когда Родионов вошёл, только жестом указал на стул. Перед ним лежал поданный рапорт, рядом — серебряный портсигар, по крышке которого Виктор Андреевич то и дело постукивал пальцами, не открывая.
Степан сел, положив папку на колени. Ждал — начальник всегда заговаривал первым, таково было неписаное правило. Тем временем рассматривал полковника — сухощавого, подтянутого мужчину с тщательно подстриженными седеющими волосами и глубокими морщинами вокруг глаз, которые выдавали десятилетия работы с людьми и государственными секретами. Безупречно отглаженная форма, на кителе — минимум наград, хотя капитан знал, что наградных листов у Суламова хватило бы на целый отдел.
Виктор Андреевич постучал пальцами по рапорту. Достал из портсигара папиросу, размял, постукивая мундштуком о край стола. Пауза затягивалась.
— По указанию товарища Андропова мы с тобой проводим дополнительную проверку по делу Ставицкой, — заговорил он наконец, глядя куда-то мимо Родионова. — А ты тут про какие-то «литературные вечера» пишешь. Контрабанда антиквариата, связи с иностранцами, — полковник помолчал и щёлкнул крышкой портсигара. — Давай будем реалистами, Степан Дмитриевич. Что ты не написал в рапорте?
Родионов чуть подался вперёд:
— Есть основания полагать, что на квартире у Мясниковой проводятся не только культурные мероприятия. Дочь Поповой — ей сейчас девятнадцать — зафиксирована на выходе из этого адреса ещё два года назад, в полночь. Три коллеги Ставицкой по отделению, все скончавшиеся от остановки сердца, — постоянные посетительницы того же адреса. Сама Ставицкая имела предметы роскоши, не объяснимые её доходом.
— То есть бордель, — Суламов не спрашивал — констатировал. Тон стал тише. — И ты сознательно обернул это в контрабанду.
— Так точно. Проверка по Ставицкой ведётся по указанию Андропова, и пока это — проверка обстоятельств смерти врача на режимном объекте. Если я сейчас в официальном тексте увяжу адрес Мясниковой с проституцией и мёртвыми врачами, это перестанет быть дополнительной проверкой. Это станет производством о сети притонов, связанной с 4-м управлением Минздрава. Бумага уйдёт по инстанциям, и те, кого мы ещё не установили, узнают раньше нас. На этом этапе мне нужна тихая разработка хозяйки, а не паника в аппарате.
Полковник долго изучал его задумчивым взглядом. Затем медленно кивнул:
— Грамотно.