После церемонии Алина настояла на том, чтобы выпить шампанского. Они стояли в маленьком фойе — четыре человека с бокалами тёплого, выдохшегося шампанского, не зная, о чём говорить.
— За счастливую семейную жизнь! — провозгласила Алина с неуместной весёлостью.
— За благополучие, — пробормотал Павел Васильевич, явно спеша поскорее закончить этот неловкий ритуал.
Сергей молча кивнул, Елена даже не притронулась к бокалу. Её шампанское осталось нетронутым, когда они покидали здание ЗАГСа.
На улице их ждало такси. Алина поцеловала Елену в щёку на прощание, шепнув на ухо:
— Поздравляю, теперь ты по-настоящему заняла её место. Она бы гордилась.
В этих словах было столько ядовитой насмешки, что Елена отшатнулась. Но Алина уже отвернулась, помахав ладошкой, и зашагала к остановке, покачивая бёдрами в своём ярко-голубом платье.
Павел Васильевич неловко пожал руку Сергею, кивнул Елене, пробормотал что-то о срочных делах и почти бегом направился в противоположную сторону.
Дома их встретила опустевшая квартира. Никона Трофимовича не было видно, но из его комнаты доносились звуки радиоприёмника, настроенного на волну «Маяка» — негромкие, приглушённые. Сергей прошёл на кухню, Елена молча последовала за ним. На столе лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Сергей развернул, прочитал, и выражение его лица изменилось — губы сжались в тонкую линию, между бровей залегла глубокая складка.
Он безмолвно протянул записку Елене. Всего несколько слов, выведенных старческим, но твёрдым почерком: «Пусть Бог вас простит. Я не могу».
Елена положила записку на стол. Ни слова не говоря, сняла пальто, прошла в ванную, заперла щеколду. Включила воду на полную мощность, чтобы не слышать ничего извне. Села на край ванны и только тогда позволила себе разрыдаться — закусив губу до крови, зажимая рот ладонью, чтобы не вырвалось ни звука.
В следующие дни Никон Трофимович почти не выходил из своей комнаты. Еду, которую Елена оставляла на кухне, он забирал, только когда никого не было рядом. Шаги его стали тяжёлыми, шаркающими, дыхание — прерывистым. Он похудел, осунулся, глаза запали глубже. Но не болезнь губила его — отвращение и стыд.
Когда Елена всё же встречала деда в коридоре, он не отводил взора — держался прямо, с мучительной откровенностью человека, которому нечего терять. Во взгляде не было ненависти — только бесконечная усталость и разочарование.
Однажды, проходя мимо приоткрытой двери его комнаты, девушка увидела Никона Трофимовича в кресле у окна. Он держал фотографию дочери — молодой Анны, улыбающейся, с цветами в руках. Пальцы, искривлённые артритом, нежно поглаживали стекло. Елена отвернулась и ушла к себе — это было слишком личное, не предназначенное для чужих глаз.
Олег снял комнату в коммунальной квартире где-то в районе Автозаводской. Он появлялся раз в неделю, по воскресеньям — навестить деда. Звонил в дверь, не пользуясь своим ключом, и когда Елена или Сергей открывали, проходил мимо, не здороваясь, не замечая, будто их не существовало. Приносил деду апельсины, виноград, дефицитные конфеты — наверное, тратил на них половину стипендии.
Они сидели в комнате Никона Трофимовича часами — пили чай, вполголоса разговаривали, иногда просто молчали. Елена не входила к ним, только иногда останавливалась в коридоре, прислушиваясь к приглушённым голосам, и что-то сжималось внутри от этого звука — единственного тёплого, живого разговора в квартире, которая день за днём становилась всё холоднее.
Когда Олег уходил, он прощался только с дедом — долго, тепло. Обнимал, шептал что-то на ухо, потом выходил, надевал куртку и шёл к выходу, не замечая ни сестры, ни её мужа. Если Сергей пытался заговорить, Олег проходил мимо, не поворачивая головы.
В это воскресенье он пришёл, как обычно — с газетным свёртком, в котором наверняка были какие-то гостинцы. Прошёл мимо Елены, открывшей ему, и направился в комнату деда. Пробыл два часа, потом вышел без свёртка.
Елена стояла в проходе на кухню, ожидая от брата хоть какого-то знака — взгляда, слова, даже просто кивка. Но Олег, ни на кого не глядя, надел куртку, поправил воротник и вышел, бережно притворив за собой входную дверь.
Она подошла, прижала ладонь к холодной поверхности, потом припала к глазку. Сквозь мутное стекло увидела, как брат спускается по лестнице — прямая спина, жёсткие шаги, ни разу не обернулся. Звук удалялся, пока не стих в гулком подъезде.
Елена отвернулась, прислонилась спиной к стене. Глаза были сухими — за последние недели выплакала всё, что можно было выплакать. Осталась только тупая, ровная тяжесть и понимание: то, что сломалось, не починить.
Глава 10. Салон Арины Капитоновны
Марина поднималась по уже знакомой лестнице в третий раз за неделю. Старый дом встречал тишиной, нарушаемой только эхом её шагов по каменным ступеням. Сегодняшний вечер должен был стать решающим — именно сегодня ей предстояло сделать шаг за черту, которую большинство офицеров КГБ переступали только мысленно, составляя отчёты о чужих преступлениях. Но оперативное внедрение требовало полного растворения в среде, и она была готова на всё ради успеха задания.
Дверь открылась почти сразу, и Арина Капитоновна окинула гостью привычным оценивающим взглядом — от причёски до мысков туфель.
— А, Мариночка, проходите, дорогая, — голос хозяйки с каждой встречей звучал всё теплее, с ласковыми, почти материнскими интонациями. — Все уже собираются.
Лейтенант прошла мимо эскиза Малевича, даже не взглянув — за три визита она изучила каждый угол этой квартиры, и сегодня её внимание было приковано к людям.
Хозяйка в наряде из тёмно-зелёного шёлка и с ниткой жемчуга на шее держалась с привычной уверенностью.
В гостиной собралось человек десять. Шанина узнала заместителя министра культуры, с которым познакомилась на прошлой неделе, и двух профессоров МГУ с кафедры искусствоведения. Были здесь и другие — чиновники среднего звена из разных министерств, сотрудники «Внешторга», директор крупного завода. И молодые женщины — пять или шесть ухоженных девушек в вечерних нарядах, разносивших бокалы с шампанским и лёгкие закуски.
Одна из девушек устроилась на подлокотнике кресла, которое занимал полный мужчина в импортных очках, наклонилась к нему и что-то негромко говорила, касаясь кончиками пальцев лацкана его пиджака. В другом углу молоденькая блондинка что-то эмоционально рассказывала двум собеседникам, которые не сводили с неё восхищённых глаз. Всё выглядело утончённым, случайным — и всё было тщательно срежиссировано.