Нащупав тапочки, Елена накинула материнский тёмно-синий фланелевый халат, завязала пояс. В тусклом свете зимнего утра она выглядела измождённой — бледная, с тёмными кругами под глазами, волосы небрежно собраны в пучок. По холодному коридору добралась до ванной. Петли двери протяжно скрипнули.
В душе она слила холодную воду, остывшую за ночь в трубах, и стала под горячие струи, согреваясь, смывая пот и дух Сергея. Тщательно намылившись, тёрла каждый участок кожи, которого касались его ладони, вымыла волосы шампунем, привезённым кем-то из Ленинграда. В запотевшем зеркале перед ней на мгновение промелькнул облик матери — те же плечи, те же черты лица — но она моргнула, и образ исчез. Однако ощущение присутствия Анны не уходило.
Вернувшись в спальню, Елена надела простое серое платье, поправила одеяло на спящем Сергее, затем на кухне вскипятила чай и нарезала хлеб. В квартире стояла тяжёлая утренняя тишина. После завтрака протёрла пыль с полок, где стояло собрание сочинений Пушкина, тома словаря Брокгауза и Ефрона, монографии мужа и медицинские справочники матери — всё, что осталось от прежней жизни.
Ближе к обеду из своей комнаты показался Никон Трофимович — высокий, по-прежнему с военной выправкой, аккуратно зачёсанная седина, выглаженная рубашка и домашние брюки.
— Добрый день, — кивнул он, проходя в кухню и усаживаясь за обеденный столик с газетой «Правда».
— Добрый день, дедушка, — отозвалась внучка, ставя перед ним тарелку с нарезанным хлебом с маслом. — Чаю?
— Да, спасибо.
Разговоры между ними не выходили за рамки необходимого. Никон Трофимович так и не принял брак Елены с Сергеем, хотя продолжал жить с ними в одной квартире. Его безмолвное осуждение девушка чувствовала постоянно.
— Опять в ванной раковина течёт, — обронил старик, не отрывая взора от газеты. — Сантехник обещал прийти в следующий вторник.
— Да, я записала. И ещё нужно вызвать электрика — в коридоре лампочка перегорела.
— Я сам заменю.
На этом разговор закончился. Ни слова о личном — только бытовые мелочи.
После обеда Елена занялась стиркой. Руки покраснели от горячей воды и мыла, кутикулы потрескались до крови.
Дед ушёл к себе, оставив створку двери приоткрытой. Виднелся книжный шкаф с историческими томами, по-военному ровно застеленная кровать, фотокарточки на комоде — дед ещё молодой, в форме с орденами, Анна в выпускном платье. На столике — документы, членские билеты, партийная книжка. Всё было подчинено дисциплине и порядку.
Старик сидел у окна. Спина прямая, но плечи поникшие. Глаза, когда-то ясные, теперь часто устремлялись в никуда.
Под вечер позвонили в дверь. На пороге стоял Олег — в тёмном пальто, с шапкой в руке, осунувшийся, с впалыми щеками и тенями под глазами.
— Привет, — проронила Елена, отступая в сторону.
Брат кивнул, не встречаясь с ней взглядом, и прошёл в прихожую. Из внутреннего кармана достал небольшой свёрток — судя по форме, чай в бумажной упаковке.
— Дед дома?
— Да, у себя.
Больше слов не требовалось. Олег снял ботинки, аккуратно поставил их на газету, чтобы не натекло, и направился прямо в комнату Никона Трофимовича. Даже не обернулся в сторону кухни, куда сестра ушла готовить ужин.
Теперь эти визиты происходили раз в месяц — в первое воскресенье. Брат приносил деду чай — грузинский или краснодарский, купленный на студенческую стипендию. Они закрывались в комнате и разговаривали часами. Вернее, говорил в основном Никон Трофимович, а Олег слушал, лишь изредка вставляя короткие реплики.
Елена вернулась к плите и продолжила готовить ужин. Через стены доносился приглушённый разговор:
— …последний экзамен сдал? — голос деда становился непривычно бодрым в присутствии внука.
— На «отлично», — коротко отвечал Олег.
— Молодец. Анна бы гордилась…
Елена перестала прислушиваться. При упоминании имени матери нож в руке замер над морковью. Она стиснула зубы и продолжила резать — методично, ровными кубиками.
Олег вышел от деда не скоро. Елена стояла в дверном проёме. Поймала его взгляд — холодный, отчуждённый. Хотела что-то сказать, но не смогла.
Из спальни появился Сергей — помятый, сонный. В узком коридоре столкнулся с пасынком. Оба замерли друг напротив друга.
— Привет, Олег, — промолвил отчим. — Как твоя учёба?
Парень сжал челюсти и без единого слова протиснулся мимо, задев плечом. Взял верхнюю одежду с вешалки, надел ботинки и ушёл, аккуратно прикрыв за собой входную дверь.
В квартире снова воцарилось безмолвие.
Холодный январский свет заливал лекционный зал. Елена сидела в третьем ряду, вертела авторучку в пальцах. В тетради — несколько строчек конспекта и узоры на полях вместо записей. Она наблюдала за Игорем Вячеславовичем, который, упершись ладонями в кафедру, рассуждал о русском дворянстве с такой свободой, с какой говорят только о хорошо знакомом. Низкий выразительный голос заполнял аудиторию, заставляя даже самых рассеянных студентов поднимать головы.
Елене было не до конспекта. Сегодня всё внимание принадлежало лектору — высокому мужчине в светлой рубашке со слегка сбившимся набок галстуком. Тёмные волосы падали на лоб, и он отбрасывал их резким движением руки.
— Дворянство в России всегда имело двойственную природу, — говорил он, расхаживая перед первым рядом. — С одной стороны — служилый класс, с другой — прогрессивный слой, породивший декабристов и народников.
Преподаватель сделал паузу, оглядел аудиторию и добавил с едва заметной усмешкой:
— В каком-то смысле дворянство породило силу, которая его и уничтожила. Исторический парадокс, который мы наблюдаем снова и снова.
Елена подметила, как студенты в первом ряду подались вперёд. В замечании лектора было нечто большее, чем констатация исторического факта — в нём прозвучал намёк, тонкий и почти неуловимый, на советское общество, на расхождение между словом и делом. Игорь Вячеславович славился такими репликами. Студенты их ждали, ловили, обсуждали после занятий в курилке и в столовой.
— Возьмём, к примеру, знаменитый «Наказ» Екатерины Второй, — вёл он дальше. — Текст, пронизанный идеями французских просветителей, идеалами свободы, равенства, справедливости. И тот же документ — основа для укрепления крепостного права, усиления власти помещиков над крестьянами. Чувствуете иронию?
Он окинул взглядом аудиторию, тёмные глаза блеснули. Кто-то из студентов хмыкнул, преподаватель улыбнулся краем рта, но тут же вернулся к академическому тону.
Елена слушала, но не вникала. Вместо исторической эпохи она изучала лектора: морщинку между бровями, ладонь, сжимающую мел, ослабленный узел галстука, закатанные рукава рубашки, покрасневшие от