Может быть, Сергей? Знает ли он о записной книжке? Стоит ли спросить напрямую или продолжать действовать окольными путями?
Кристина вздохнула, продолжая рассматривать трещины на потолке. Ей вспомнились детские игры с Алиной — крохотная ладошка в её руке, светлые кудряшки, прыгающие при каждом шаге. «Мама, мама, смотри!», «Мама, а это правда, что папа на небе?», «Мама, я тебя люблю больше всех на свете!»
Куда делось то время? Теперь Алина жила отдельно, редко звонила, а при встречах говорила натянуто. А ведь дочь пошла по её стопам — стала одной из «девочек» Арины Капитоновны. Горькая эстафета, передающаяся из поколения в поколение.
Кристина почувствовала, как защипало в глазах. Резко смахнула слезу. Нет, нельзя. Нельзя позволять себе такую слабость. Мир жесток, и выживают в нём только те, кто готов использовать любые средства.
Записная книжка Анны. Вот что важно сейчас. Найти и передать Ордынцеву.
Она должна сосредоточиться на задании. Всё остальное — лишнее. Кристина напомнила себе, кто она теперь — профессионал, винтик в огромной машине. Не та девушка с цветами на подоконнике. Не та мать, качающая дочь на руках. Другая женщина. С холодным сердцем и ясным умом.
Рядом заворочался Сергей, что-то пробормотал во сне. Кристина посмотрела на него с лёгким презрением. Слабак, раздавленный виной и страхом. Такими легко управлять.
Елена спускалась по широким ступеням Историко-архивного института, поправляя лямку сумки на плече. Неожиданная отмена лекции по древним рукописям подарила два свободных часа — редкая роскошь в плотном расписании третьего курса. Зимний воздух, сырой и колючий, ударил в лицо, когда она вышла на улицу. Под ногами хрустела ледяная каша, низкое небо давило серой пеленой. Дома ждала незаконченная курсовая, да и Сергей сегодня свободен от лекций. Можно будет заварить чай и поговорить — по-настоящему поговорить, а не обменяться дежурными фразами за ужином.
Поезд метро подошёл почти сразу, и Елена втиснулась между пожилой женщиной с авоськами и школьником с учебниками. Одна остановка от Дзержинской до Кировской. Вагон дёрнулся, загрохотал. Елена прижалась лбом к прохладному стеклу, отражавшему её бледное лицо на фоне тёмного тоннеля. Последние дни Сергей казался особенно отстранённым — приходил поздно, говорил мало, избегал смотреть в глаза. Может быть, сегодня удастся узнать, в чём дело. Может быть, удастся вернуть то взаимопонимание, которое связывало их после смерти Анны. Или хотя бы его бледное подобие.
Дом на Чистых прудах встретил её привычным запахом старого дерева и влажного камня. В подъезде Елена столкнулась с Кларой Петровной — соседкой с первого этажа, знающей всех жильцов от младенцев до стариков и считающей своим долгом быть в курсе каждого шороха.
— Здравствуй, Леночка! — воскликнула старуха, цепко схватив девушку за локоть. Блёклые глаза сверкнули любопытством. — А у вас гости!
Елена нахмурилась:
— Какие гости?
— Да к Сергею Витальевичу даму видела. Красивая такая, ухоженная, — Клара Петровна понизила голос до заговорщического шёпота. — Часа полтора назад поднималась. И не выходила ещё. А Никон Трофимович, дед твой, где?
— Дедушка в поликлинике. Плановый осмотр, — механически ответила Елена, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — А дама… Может, с работы кто-то?
— Может, и с работы, — покладисто согласилась соседка, но в голосе прозвучала такая уверенность в обратном, что Елена почувствовала укол тревоги.
— Простите, мне нужно идти, — пробормотала она, высвобождая руку.
— Конечно-конечно, — Клара Петровна отступила, но продолжала смотреть с тем особенным выражением, которое появляется у людей, предвкушающих чужую драму. — Ты иди, иди.
Елена начала подниматься по лестнице, и каждая ступенька давалась тяжелее предыдущей. На втором этаже она остановилась, прислушиваясь. В горле пересохло, во рту появился металлический привкус.
Ключ в замке повернулся беззвучно. Входная дверь мягко открылась, и Елена шагнула в прихожую. В первое мгновение показалось, что никого нет дома — тишина была почти осязаемой. Но затем она заметила незнакомое женское пальто, висящее рядом с плащом Сергея. Дорогое, на шёлковой подкладке, с кружевным элементом на воротнике — такие продавались в специальных секциях универмагов по особым талонам или привозились из-за границы.
Елена застыла, глядя на это пальто. Под ногами, на коврике у двери, стояли элегантные женские туфли. Рядом — домашние тапочки Сергея.
Из глубины квартиры послышался звук, заставивший её вздрогнуть. Скрип — негромкий, ритмичный, до боли знакомый. Скрип кровати в спальне.
Елена сняла ботинки, бесшумно поставила у стены. Сумка соскользнула с плеча и осталась лежать на полу. Что-то внутри неё — та часть, которая отвечала за самосохранение, — кричало: уходи, не смотри, не делай этого с собой. Но ноги уже несли её по коридору, к приоткрытой двери спальни.
Свет в комнате был приглушённым — окна зашторены, горела только настольная лампа. Сквозь узкую щель в дверном проёме она видела не всё, но достаточно.
Спина Сергея, влажная от пота. Резкие, грубые движения. Женские руки, обнимающие его плечи. Стоны — женские и мужские, сплетающиеся воедино.
— Да, да, не останавливайся… — женский голос, низкий, чувственный. — Ты такой сильный… мне так хорошо с тобой…
Елена узнала этот голос, хотя слышала его считанные разы — на тех воскресных чаепитиях, когда Кристина приходила к ним. «Подруга» матери. Теперь — и «подруга» Сергея. Мужа Елены. Отчима Елены. Того, кто поклялся заботиться о ней после смерти Анны.
Движения пары в спальне стали судорожными, беспорядочными. Сергей уткнулся лицом в изгиб женской шеи. И в момент наивысшего наслаждения простонал:
— О боже… Аня…
Имя матери. Не имя Елены. Не имя Кристины. Анна — похороненная и оплаканная.
Сергей замер, стал что-то бормотать, извиняться. Елена не слышала слов — в ушах шумела кровь, заглушая всё.
Она медленно, очень медленно отступила от двери, стараясь не скрипнуть половицами. В голове билась одна мысль, с беспощадной ясностью разрывающая все иллюзии.
Она никогда не была Еленой — для него. Для мужчины, с которым делила постель, жизнь, фамилию.
Она была лишь телом. Телом, в котором Сергей искал Анну. Отражением, подобием, заменой. Но никогда — самой собой.
Эта мысль была не новой — где-то в глубине Елена знала это с первого дня их брака. Знала, но отталкивала, не позволяла этому знанию сформироваться в чёткое понимание. А теперь — вот оно. Обнажённая правда, которую нельзя ни отрицать, ни игнорировать.
Она для него — не Елена. Она — тень Анны. И всегда ею была.
А Кристина — ближе к возрасту Анны, у неё тело взрослой женщины. И главное — она не несёт в себе дочерней