Елена вернулась в прихожую. Движения её стали механическими. Сняла с вешалки пальто — то, что когда-то принадлежало матери и было перешито для неё, когда она пошла в институт. Надела, застегнула все пуговицы.
Пальцы сжались в кулак. Ногти впились в ладонь, но боль не ощущалась — её заглушала другая, гораздо более глубокая.
Оставаться в квартире было невозможно. Наблюдать, как Сергей и Кристина будут одеваться, выходить из спальни, делать вид, что ничего не произошло, — это было выше её сил. Елена бесшумно открыла входную дверь, так же тихо прикрыла за собой и вышла на лестничную площадку.
Здесь она остановилась, не зная, куда идти. Вернуться в институт? Невозможно говорить, улыбаться, делать вид, что всё в порядке. К деду в поликлинику? Старик уже достаточно натерпелся от их больной семьи. К подруге? Настоящих подруг у неё не было — всю жизнь она держала людей на расстоянии, боялась впустить кого-то в свой мир.
Лестница уходила вниз, ступеньки терялись в сумеречной тишине подъезда. Елена стояла, не двигаясь. Что-то оборвалось внутри — тихо, как нитка бус, и бусины, подпрыгивая, покатились во все стороны…
Глава 15. Как бы из сочувствия
Мокрый снег падал на Москворецкий мост, снежные хлопья оседали на сером пальто Елены, оставляя на нём тёмные пятна. Девушка стояла, вцепившись в холодные перила, и всматривалась вниз, где чёрная вода несла редкие льдины. Снежинки таяли на щеках, смешиваясь со слезами, которых она уже не замечала. Вечерняя Москва сияла огнями, но этот свет казался далёким, чужим, принадлежащим другому миру — миру, где люди по вечерам возвращаются к теплу и ужину, к разговорам и объятиям. Всё рухнуло, когда она открыла входную дверь и услышала знакомый скрип кровати из спальни.
После бегства из своего дома она бродила по улицам, не разбирая дороги, и ноги сами привели сюда, к этому мосту, к этой воде. В памяти всплывали обрывки увиденного, как кадры из фильма: женское пальто на вешалке, элегантные туфли рядом с домашними тапочками мужа, его спина, ладони Кристины на его плечах и, наконец, голос, произносящий в момент наивысшего удовольствия: «О, боже… Аня…»
Она никогда не была Еленой для него. Только копией, заменой умершей матери — в собственном жилье, в собственной постели, в собственной жизни. Неважно, что она старалась быть хорошей женой, внимательной собеседницей, заботливой хозяйкой. Неважно, что искренне верила в их странную семью, в союз, скреплённый общей болью и памятью об Анне.
Елена провела рукой по мокрому лицу. Рукав пальто — материного — оставил на щеке влажный след. Даже сейчас, на краю, она была закутана в вещь, принадлежавшую матери.
Пальцы машинально потянулись к обручальному кольцу, прокрутили его на пальце раз, другой. Их соединила не любовь — никогда не любовь, только жалость к нему, к себе, ко всей их искалеченной семье.
Мост слегка вибрировал от проезжающих машин. Свет фар скользил по её фигуре, не задерживаясь. Москва жила обычной вечерней жизнью — люди спешили домой после работы, в окнах горел свет, где-то играла музыка. Обычный февральский вечер, холодный и промозглый, с низкими облаками, задевающими золотые купола подсвеченного Кремля.
Елена покосилась на запястье — старенькие часы «Чайка» с потёртым ремешком показывали седьмой час. В это время обычно она готовила ужин. Сергей приходил с работы, снимал верхнюю одежду, мыл руки над маленькой раковиной в ванной. Она слышала, как он откашливается, готовясь к разговору за столом — ритуал, повторяющийся изо дня в день, месяц за месяцем с момента свадьбы. Двое, старательно изображающих семейную жизнь. Пусть это была иллюзия, но хоть что-то, за что можно держаться.
А теперь ритуал разрушен. Мать Алины со своим дорогим нарядом и изящными лодочками, с духами «Шанель № 5» — такими же, как пользовалась Анна, заняла место, которое Елена пыталась занять всё это время. И у неё получилось лучше. Не внешне — та женщина была полной противоположностью темноволосой, хрупкой Анны. Но в ней была та же уверенность, то же умение держать себя, то же знание собственной власти над мужчинами.
Девушка снова уставилась на реку. Вода неслась быстро, несмотря на февральский холод — тёмная, глубокая, равнодушная. Одно движение — и всё закончится. Больше не будет пустоты внутри, ощущения чужой, навязанной жизни, вечного соперничества с памятью о матери, в котором невозможно победить.
Мысли переключились на Игоря Вячеславовича. Думать о нём было спокойно — о человеке, который ничего о ней не знал, ничего от неё не ждал, который видел в ней просто студентку среди десятков других в аудитории. Он никогда не замечал её особенного к нему внимания, попыток задержаться после лекций, тщательно продуманных вопросов. И сейчас это казалось благословением — оставаться невидимой для того, кого любишь.
— Вы не замечали меня, Игорь Вячеславович, — пробормотала она, провожая взором проплывающую льдину. — А я вас любила. Глупо, да? Молодая студентка влюблена в преподавателя. Банально до тошноты.
Ветер усилился, швыряя пригоршни ледяной крупы в лицо. Девушка сильнее прижалась к перилам. Металл холодил даже через перчатки. Наверное, если прыгнуть, сердце остановится от шока раньше, чем тело коснётся воды, и это к лучшему. Говорят, утопление — не самая болезненная смерть, если не сопротивляться.
Мысли скользнули к брату. Олег не разговаривал с ней с тех пор, как узнал о браке с отчимом. Приходил только к деду — раз в месяц, по воскресеньям. Сидел у старика, закрыв дверь. Когда встречались в коридоре — скользил взглядом мимо, не замечая, словно её и не было. Может быть, так и было? Может быть, настоящая Елена умерла в тот день, когда легла в постель с мужем матери, а то, что осталось — безвольный манекен, повторяющий чужие жесты и слова, исполняющий чужую волю, живущий не свою жизнь…
— Олег был прав, — произнесла она вслух, и ветер подхватил её слова и унёс их прочь. — Я предала маму. Предала всех…
Брат, наверное, даже не заметит её исчезновения. Он давно вычеркнул сестру из своей жизни. Будет приходить так же раз в месяц, сидеть с дедом, говорить о чём-то своём, мужском, затворив двери. Только скоро и этим визитам придёт конец.
Никон Трофимович угасал. Это было заметно по дрожи его рук за чаем, по тому, как часами он сидел у окна, устремив невидящий взор куда-то вдаль. После свадьбы Елены с отчимом что-то внутри него надломилось, не выдержало груза этой неправильности, извращения естественного порядка