— Хорошая погода сегодня, — взор гостя был обращён на заснеженный лес за стеклом. — Чистый воздух. Не то что в центре.
Крючков знал привычку коллеги начинать разговор с нейтральных тем, прежде чем перейти к делу. За кажущейся старомодной вежливостью скрывался расчёт опытного психолога, умевшего подбираться к собеседнику исподволь. Но и хозяин кабинета был не лыком шит.
— У нас в Ясенево всегда хорошая экология, — отозвался он. — Потому и выбрали это место — формально в черте города, но вдали от центра, среди лесов. Дышится легче.
Бобков наконец опустился в кресло напротив, положив чёрную папку на край стола. Глаза за стёклами очков выражали настороженное внимание.
— Как Екатерина Петровна? — поинтересовался Филипп Денисович, упоминая жену начальника разведки. — Здоровье в порядке?
— Спасибо, всё хорошо, — прозвучало в ответ. — Как твои?
— Не жалуются, — лёгкая полуулыбка тронула губы Бобкова. — Хотя, знаешь, дети растут. Со своими проблемами, заботами.
Крючков наклонил голову. Ритуал вежливости был соблюдён, теперь можно переходить к сути. Выжидательная пауза, показывающая готовность слушать.
Начальник Пятого управления положил руку на чёрный картон папки, но не спешил раскрывать. Пальцы, короткие и сильные, с ухоженными ногтями, слегка постукивали по гладкой поверхности.
— Владимир Александрович, — произнёс негромко, — мы с тобой давно знакомы. С тех самых пор, как ты был помощником Андропова. Я всегда ценил твой аналитический ум и… гибкость в решении сложных вопросов.
Хозяин кабинета позволил себе сдержанный кивок, оставив слова гостя без комментариев. Бобков славился умением находить слабые места собеседника и использовать их. «Гибкость» — слово с двойным смыслом: признание мастерства и одновременно — напоминание о компромиссах, на которые приходилось идти ради карьеры.
— Пятое, как ты знаешь, отвечает за борьбу с идеологическими диверсиями, — продолжил визитёр. — В последнее время активность наших врагов усилилась. Особенно в научной и творческой среде. Диссиденты, антисоветчики… Они стали осторожнее, изобретательнее. Не оставляют улик, действуют через посредников. Традиционные методы наблюдения уже недостаточно эффективны.
Последовало молчание, дающее время осмыслить сказанное. В комнате слышалось лишь приглушённое гудение вентиляции.
— Мне известно о трудностях вашего ведомства, — сдержанно отозвался Крючков. — Но я не совсем понимаю, чем Первое главное может помочь. Наша сфера ответственности — внешняя разведка, а не внутренние дела.
Бобков едва заметно дёрнул уголком рта. В этом движении сквозило понимание: собеседник лукавит, знает больше, чем говорит.
— У Первого главного есть определённые… ресурсы, — сказал он прямо, не отводя взгляда. — Специфические каналы получения информации. Неофициальные агентурные структуры. В частности, салонная сеть под руководством Ольги Михайловны Литариной.
Начальник разведки не изменился в лице, но пальцы его незаметно сжались. Притоны для номенклатуры формально находились под контролем его службы, хотя на деле это была серая зона, где пересекались интересы нескольких ведомств. Механизм, существовавший десятилетиями, удобный для всех причастных и потому живучий.
— Боюсь, ты ошибаешься, Филипп Денисович, — тщательно подбирая слова ответил он. — Ольга Михайловна занимается совершенно официальной деятельностью. Социально-культурное обеспечение иностранных делегаций, организация приёмов и встреч…
Бобков остановил его жестом:
— Давай не будем, Владимир Александрович. Мы оба знаем, чем на самом деле занимается товарищ Литарина и её сотрудницы. Я не осуждаю, отнюдь. Все большие страны используют подобные методы. Японцы со своими гейшами, американцы… У нас просто своя специфика, с учётом идеологических особенностей.
Он откинулся в кресле, наблюдая за реакцией собеседника. Крючков сохранял на лице каменную маску, хотя внутри всё кипело от раздражения. Непереносимо, когда кто-то так открыто толкует о секретных операциях, пусть даже этот человек имеет допуск к совершенно секретной информации.
— К чему ты клонишь, Филипп Денисович? — спросил он напрямую. — Если у твоего ведомства есть претензии к работе наших подразделений, давай обсудим это официально. С участием руководства.
— Никаких претензий, — примирительно поднял руки Бобков. — Напротив, я высоко ценю эффективность салонной работы Литариной. И хотел бы воспользоваться этими возможностями для решения одного деликатного вопроса.
Обложка чёрной папки наконец раскрылась. Внутри лежала стандартная учётная карточка с фотографией мужчины — интеллигентные черты с высоким лбом, живые глаза за стёклами очков, тонкие губы, сжатые в напряжённой полуулыбке.
— Игорь Вячеславович Красин, — Бобков развернул карточку так, чтобы собеседнику было удобнее читать. — Преподаватель Историко-архивного института, специалист по документам периода Гражданской войны. Тридцать четыре года, член партии с шестьдесят второго. Научные работы публиковались в СССР и за рубежом, благодаря чему имеет разрешение на переписку с иностранными коллегами.
Крючков пробежал глазами строки. Типичный советский интеллигент с типичной биографией. Преподаёт, публикует статьи, ездит на конференции. В молодости был активистом, с возрастом поутих.
— И что с ним не так?
Вопрос был риторический: раз человеком заинтересовалось Пятое управление — значит, есть подозрения в антисоветской деятельности.
Бобков извлёк несколько фотографий. На них Красин беседовал с иностранцами — в кафе, в фойе какого-то института, в парке.
— Вот это, — палец указал на высокого блондина в светлом плаще, — атташе по культуре посольства Франции Жан-Пьер Дюваль. Племянник министра образования. Связан с французскими спецслужбами. А этот, — палец передвинулся на другой снимок, где Красин стоял рядом с седовласым мужчиной у книжного магазина, — профессор Оксфорда Джеймс Уилсон. Куратор нескольких антисоветских издательских проектов.
Крючков рассмотрел снимки. Ничего предосудительного — обычные академические контакты, которые не запрещены, особенно для человека, чьи работы публикуются на Западе.
— Это ещё не доказывает…
— Не доказывает, — согласился Бобков. — Но есть и другое. На его территории проводятся регулярные встречи с аспирантами и коллегами, на которых обсуждаются сомнительные исторические темы. Недавно мы перехватили самиздатовскую брошюру о репрессиях тридцатых годов. Графологическая экспертиза предполагает, что текст мог быть написан Красиным.
— Предполагает, но не доказывает, — заметил Крючков.
— Верно. Доказательств пока недостаточно для открытия дела. Мы могли бы провести обыск, найти улики… но тогда потеряем возможность отследить связи. А по нашим данным, Красин — лишь одно звено. Через него идёт распространение антисоветских материалов в академической среде.
Из той же папки появился ещё один лист — список фамилий. Студенты, аспиранты, преподаватели из разных вузов Москвы.
— Круг влияния обширен. Но нам нужны более конкретные доказательства, прежде чем мы сможем действовать официально.
Крючков начал понимать, куда клонит собеседник, но решил уточнить:
— Чего именно ты хочешь от меня, Филипп Денисович? У вас есть агентурная база, оперативники для слежки, возможности для прослушки…
— Всё это есть, — подтвердил Бобков. — Но недостаточно. Красин осторожен. Знает методы наблюдения, умеет выявлять слежку. Возможно, получил инструкции от западных коллег. Формально его поведение безупречно, придраться не к чему.
Помедлил, затем выговорил то, ради чего пришёл:
— Нам нужен другой подход. Более… интимный. Человек, который мог бы сблизиться с ним на личном уровне. Войти в