— Агент влияния, — Крючков наклонил голову. — Стандартная практика. Внедрите молодого сотрудника в качестве аспиранта или лаборанта…
— Пробовали, — Бобков отрицательно покачал головой. — Не сработало. У него безошибочное чутьё на наших людей. Нюхом чует погоны. Нужен кто-то… иного рода.
Глаза собеседников встретились, и Крючков увидел то, чего и ожидал: Бобков хотел использовать одну из девушек Литариной для вербовки Красина. Не просто для сбора информации, а для создания компромата, привязки через постель и последующего шантажа.
— То есть, ты предлагаешь… — Крючков намеренно оборвал фразу, чтобы визитёр выговорил это сам.
— Я предлагаю проверить его особым образом, — ответил Бобков вполголоса. — Использовать естественные слабости человека для получения необходимых сведений. И одновременно создать основу для дальнейшего сотрудничества… или давления, если потребуется.
Крючков откинулся на спинку кресла, сохраняя бесстрастную мину, хотя внутри нарастало раздражение. Бобков вторгался в чужую сферу влияния, пытался использовать чужие ресурсы для собственных целей. Это нарушало неписаные правила взаимодействия между службами.
Но одновременно было ясно, что прямой отказ невозможен. Филипп Денисович — влиятельная фигура, близкая к верхушке. Его подразделение занимается борьбой с диссидентами, что сейчас в приоритете. Конфликт с ним может иметь серьёзные последствия.
— Я ценю доверие, Филипп Денисович, — Крючков взял дипломатичный тон. — Но использование наших… специальных возможностей для внутренних операций — это нарушение протокола. Салонная сеть Литариной создавалась для работы с иностранцами, для добывания информации от зарубежных источников.
— Формально — да, — с лёгкой ухмылкой парировал собеседник. — Но мы оба знаем, что её услугами пользуются и наши товарищи. Члены ЦК, руководители министерств…
— Это другое, — сдержанно покачал головой начальник Первого главного управления. — Социально-бытовое обслуживание партийного руководства — одна из функций. Но использование девушек для оперативной работы внутри страны…
— Владимир Александрович, — Бобков наклонился вперёд, положив ладони на столешницу, — давай говорить прямо. У тебя есть ресурс, который может помочь в деле государственной важности. У нас есть информация, что Красин связан с подготовкой материалов, порочащих советскую власть. Материалов, которые могут быть использованы западными спецслужбами в информационной войне против СССР.
Крючков молча обдумывал ситуацию. Бобков явно не собирался отступать. И если явился лично — вопрос действительно серьёзен. Или за этим стоит что-то ещё.
— Кто стоит за этим запросом? — спросил напрямую. — Ты сам? Или есть указание сверху?
Бобков секунду помедлил, решая, сколько информации можно раскрыть собеседнику.
— Есть заинтересованные лица на самом верху, — уклончиво ответил он. — Людей беспокоит растущая активность диссидентов. Особенно после Хельсинкского акта. Наши соглашения о правах человека используются против нас. Нужно действовать на опережение.
Хозяин кабинета понимающе наклонил голову. За расплывчатым «заинтересованные лица» могло скрываться всё что угодно — от указания Андропова до личной инициативы Бобкова, прикрытой авторитетными именами. Но в любом случае отказ мог быть воспринят как нелояльность.
— Хорошо, — согласился он после паузы. — Я поговорю с Литариной. Но учти — это исключение, а не правило. И в дальнейшем подобные запросы должны идти через официальные каналы, с письменным обоснованием.
— Разумеется, — на лице Бобкова проступило заметное облегчение. — Исключительный случай. И я ценю твоё понимание.
Папку он закрыл и протянул Крючкову:
— Здесь всё, что нам известно о Красине. Привычки, маршруты, круг общения. Обрати внимание на психологический профиль — у него слабость к образованным молодым женщинам, интересующимся историей. Периодически заводит романы со студентками и аспирантками. Один из методов распространения влияния, кстати.
Крючков принял документы, чувствуя глухое раздражение. Не к объекту разработки — мало ли среди советской интеллигенции таких преподавателей с двойным дном. К тому, что придётся задействовать одну из девушек Литариной для грязной работы. Девушек, которые по факту контролируются не его службой, а куда более влиятельными и опасными силами, о которых не принято говорить вслух.
— Пусть одна из ваших девочек поработает с ним, — бросил Бобков, поднимаясь. — Желательно умная, с гуманитарным образованием. Красин любит интеллектуальные беседы перед… более тесным общением.
Крючков тоже встал. Визит подходил к концу, и хозяин кабинета был этому рад.
— Мои люди свяжутся с твоими для координации, — ответил сухо.
— Отлично, — протянул руку Бобков. — Владимир Александрович, мы делаем общее дело. Защищаем советскую власть от врагов — внешних и внутренних. Иногда это требует… нестандартных решений.
— Понимаю, — Крючков пожал ему руку — крепко, но без лишних эмоций.
Посетитель направился к выходу, но у самого порога остановился:
— И ещё кое-что. Если информация подтвердится, и Красин действительно активно занимается антисоветской деятельностью… будет хорошо, если твои люди помогут создать необходимую доказательную базу. Компромат соответствующего рода.
— Мы работаем в рамках закона, Филипп Денисович, — напомнил хозяин кабинета.
— Разумеется, — ухмыльнулся гость. — И закон на нашей стороне. Уголовный кодекс предусматривает наказание за антисоветскую агитацию и пропаганду. Статья семьдесят.
С этими словами он вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Крючков остался один. Взгляд задержался на чёрной обложке папки, лежащей на краю стола, и смутное беспокойство шевельнулось внутри. Что-то в этой истории было не так. Бобков явно не договаривал, преследовал какие-то свои цели помимо служебных.
Раскрыл папку, ещё раз вгляделся в фотографию Красина. Обычные интеллигентные черты человека, каких тысячи в московских НИИ и вузах. Но было во взоре этого преподавателя что-то, намекающее на знание — большее, чем положено советскому гражданину.
«Придётся подключать Литарину, — мелькнула мысль. — Пусть подберёт подходящую девушку».
Обложка папки захлопнулась. Ладонь прошлась по лицу. Желваки на скулах непроизвольно сжались, выдавая внутреннее напряжение.
Февраль 1976 года выдался на редкость холодным даже по московским меркам. Конспиративная квартира на Кузнецком мосту, несмотря на работающее отопление, сохраняла промозглость пустующего помещения. Родионов сидел за столом, застеленном выцветшей клеёнкой, и поглядывал на вход — Марина задерживалась, что было на неё непохоже. Потянулся к чашке с остывшим чаем, сделал глоток и поморщился. Здесь даже чай казался безвкусным — стандартный грузинский сорт без характерного аромата.
Капитан встал, прошёлся по комнате, разминая затёкшую спину. Обстановка в квартире была скудной: стол, два стула с выцветшей обивкой, чайник на плите. Чисто, безлико, ничего лишнего — помещение, которое не должно запомниться случайному посетителю.
Три коротких звонка — условный сигнал. Отложив бумаги, он бесшумно подошёл к двери, глянул в глазок. Марина. Отпер, пропуская женщину внутрь. Снег таял на её пальто, образуя тёмные пятна на сером драпе. Она сбросила шапку — растрёпанные волосы упали на плечи, придавая ей непривычно юный вид. Щёки горели от мороза.
— Прошу прощения за задержку, Степан Дмитриевич, — произнесла она шёпотом, быстро оглянувшись на лестничную клетку, прежде чем замок защёлкнулся. — Пришлось петлять. Кажется, за мной был хвост.
Родионов принял объяснение без дополнительных вопросов. Чутьё Шаниной